не будет

уджин с букетами ромашек — это самое теплое воспоминание дэхви, а еще тогда был сезон пляжный, вокруг людей слишком много и в воду лезть страшно. поэтому просто водить ногами по поверхности, разбрызгивая капли и пуская круги, пока сидишь на деревянной возвышенности, было приятно. мама просит не испачкаться перед выходом на улицу, а еще успеть к ужину — и так всегда. дэхви успевает посмотреть на закат и поскучать, глядя на стертые от велосипеда руки и коленки. дэхви никогда не влюблялся. но смотреть, как кто-то, у кого есть друзья, улыбается, было так приятно (и в груди тепло). видеть улыбку и слышать смех, даже завидовать немного, потому что это что-то слишком далекое от тебя, чего никогда не будет. дэхви мальчик одинокий, создающий иллюзию социальности перед родителями, съедающий плотный ужин и быстро болтающий про свои выдуманные истории, и стуча об ножки стола, добивая недобитые синяки. всего как-то не хотелось на самом деле, но грусть от осознания, что все не так, как у людей, давила. дэхви казалось, что уджин и ромашки — это что-то слишком близкое. его имя он услышал с баскетбольной площадки. друзья радостно кричали, когда тот забросил, похоже, первый раз мяч в корзину. уджин светился. у дэхви слезились глаза. мама говорила кататься на велосипеде аккуратно, но что он мог сделать, когда кашель так сильно прорывал горло? что он мог сделать, когда из горла рвались наружу крохотные ромашки? тогда это казалось чем-то странным, необъяснимым и неправильным, а с мамой ругаться из-за царапин не хотелось. и так слишком больно. дэхви, казалось, что он тоже любил ромашки, задыхался. задыхался очень сильно, когда издалека уджин с друзьями водружали друг другу венки. на его голове самый большой — из ромашек. небо уже затягивали тучи, а идти домой и показаться маме в крови, влюбленным, было страшно. дом уджина был недалеко от пляжа, чисто летний, потому что живет его семья не здесь. с зонтиками и родителями он выглядит еще искреннее. дэхви был молчаливым наблюдателем, издалека покашливая в перерывах. хотелось, чтобы лето было бесконечное, и чтобы он не был таким безнадежным. уджин, кажется, святой, когда замечает раненого мальчишку и задает слишком много вопросов. его родители сами предлагают зайти в дом. дэхви слишком сильно отнекивается от звонка своим родителям. мама просила не задерживаться надолго в гостях. дэхви умоляет себя не кашлять, глядя на уджина, но позорно проигрывает, как только родители из гостиной выходят. уджин вежливый. дэхви мертвый внутри. стоило не принимать помощь, а уйти, а еще не глазеть на него мимоходом. у дэхви на коленках рваная джинса и спадающая лямка комбинезона, а еще дурацкие цветные носки за стертыми носками кед. уджин обычный и невежливо рассматривает приоткрытый рот с капелькой крови на губах. кто-то, кажется, пропускает удар и сжимает руки сильно, пытаясь ногтями проткнуть кожу на ладонях. а еще, пожалуй, стоит сказать «спасибо», прежде чем уходить. дэхви не хочет выходить на улицу, а маме говорит, что поссорился с другом. но пропускать закат было бы лишним, поэтому, собрав все силы, наткнуться на уджина и растратить их — весьма печально. у уджина в руках потрепанные ромашки. у дэхви в руках тоже, свои, личные. это такое свидание без приглашения и согласия. у дэхви лето кончается почти счастливо, с уджином, объятиями и всхлипами в шею на любимом мамином диване. у дэхви друзей и любви никогда не было. и, вообще-то, больше никогда не будет.