У реки Хан

Мне больно делать тебе больно, но я не могу иначе.

      Они всей своей компанией сидели на побережье реки Хан – это происходило довольно часто; казалось, это было единственным местом, что очаровывало вечерами – когда в заводи реки заходило солнце и ослепляло багряным светом зрачки.       Только в этот момент – сокровенный для них впятером – вечные беседы, подшучивания затихали – все переходили на шепот и не смели подымать голоса, словно это рушило бы всю сакральность момента.       В этот момент становились не важные старые обиды, гиперболизированная подростками несправедливость судьбы, мелкие и не очень неудачи.              Под ними – ледяной бетон, перед – бордовый закат, а рядом – тёплый бок, на который всегда можно было опереться.              - О таком хочется слагать стихи, - еле слышно выдохнул Джено сбоку Минхёна, выпуская облачко горячего воздуха, - красиво.       Джено порылся в глубоком переднем кармане куртки – и, не найдя изрешечённый чернилами блокнотик, заметно осунулся.       Марк обернулся и застыл взглядом на - даже в таком юном возрасте - нереалистично четком профиле, мистично оттеняемом вечерними лучами – те размывали вселенскую усталость и оставляли лишь искренность в светящихся глазах и широкой улыбке.       - Ты каждый раз это говоришь, - фыркнул Минхён, все ещё не отводя взгляда, словно заворожённый моментом – он следил за настырным лучиком, что скользил по чужому лицу.       - Никогда не знаешь, когда наступит последний раз, - сказал лишь тот, а улыбка обернулась немного грустной, но все такой же прекрасной.       Взрослые говорили, что среди их компашки Марк – самый рассудительный и взрослый, поэтому часто поручали ему следить за младшими, чтобы те не набедокурили. Но в такие моменты, Марку казалось, что именно в Джено была какая-то неясная даже для него мудрость.       - И правда.              ***                     Марк редко оставался в квартире Джено – ему казалось, будто квартира психологически давила на него своими белыми стенами. Белыми стенами и абсурдно гранатовым полом. Она ассоциировалась с вечными теперь белоснежными волосами Джено, такой же молочной кожей и улыбкой (теперь уже редкой) и с вечными гранатовыми следами по всему телу.       Хотелось курить, но в пачке с вечера пусто – у открытой настежь форточки напротив кровати стояла полная пепельница бычков – там смешались мерзкие синие Винстоны Марка и Лаки Страйк Джено. (Иногда Марк утаскивал из его пачки парочку – те были намного приятней его, но он не собирался менять привычную марку в любом случае)       Он медленно, украдкой – словно ему стыдно – а так ведь и есть - перевёл взгляд на спящего: даже взлохмаченный неспокойной ночью тот был до горечи красив: Джено лежал на животе, подложив руки под подушку и открывая солнцу, что пробиралось через тонкие хлопчатые занавески, белую кожу и следы, оставленные Марком (и не только, прошептал скрипучий голос у него в голове) – злые, некрасивые темно-фиолетовые и жёлтые отметины; укусы и царапины.       Возможно, Марку было бы стыдно, если бы противный голос в глубине сознания не кричал громко в уютной утренней тишине – «заслужил». А ещё – что намного хуже - тишина смеялась над ним – ведь от самого себя Марка уже тошнило – и от своей ненависти-злости тоже.       И беспомощности.       Потому что только Джено творил с ним такое: от самых пят до макушки – точенное лицо, длинные ресницы, вечно поддатые дымкой глаза, красивое тело. Манипулировал им, заставлял метаться и хотеть. До дрожащих рук – словно зависимость, что была намного сильнее его сигаретной.       Даже сейчас – Марк почувствовал, как в пальцах закололо от желания прикоснуться – провести по мягкой коже, ткнуть в ключичную впадинку, надавить на редеющие засосы. Зарыться в белую копну—       Он последовал свои инстинктам, зарываясь в жесткие от краски локоны, и немилосердно дернул на себя, немедленно будя Джено и впиваясь грубым несвежим поцелуем, смотря в распахнутые от внезапного пробуждения глаза с влагой от жгучей боли выдернутых волос.       По спине Марка пробегает липкая дрожь возбуждения – только проснувшийся парень сразу же отвечает на поцелуй, немного лениво, но так страстно, будто он делал это всю жизнь.       Возможно так и было – Марк всегда был худшего мнения о Джено, чем он того заслуживал.       Температура в комнате повышалась, а поцелуй из ленивого перешёл в тягучий и мокрый – языки агрессивно переплетались, а укусы расцветали на губах обоих.       Внезапно Марк почувствовал деликатно положенную ладонь Джено ему на спину – не сжимающую, не впивающуюся ногтями, а поглаживающую – а утренний свет так не по-человечески подсветил его длинные ресницы – и в орехово-медовом взгляде было то, чего Марк боялся увидеть больше всего на свете.        Минхён застыл на мгновенье – Дионис в его благородной раскрепощенности и открытости был в его руках; в горле стало сухо – ведь в который раз убить мысль, что это самое прекрасное, что он видел в этом мире – сложно.              Поэтому он крошил раз за разом эту заразу в своих руках, сжимая кулаки в чужих волосах.                     На самом деле, Марк совсем не понимал, что пошло не так.       Когда успела так разбрестись по жизни их дружная детская компания. Душевная и веселая. Со свежими идеями и настроем прожить эту жизнь.              Марк не понимал, почему Ренджун остался в своем родном городе – где нет никакого роста. Не понимал, почему Донхёк бросил университет и забыл совсем про пение. Не понимал, почему Чэнлэ помогает работать своей тетке в лапшичной. Не понимал, почему Джисон уже пять-шесть лет не выходил с ними на связь. Не понимал, почему Джено продолжал жить как в свои дикие 17, прожигая своё здоровье и раздвигая ноги перед кем попало. Не понимал, почему Джемин подчинился своим родителям и учится там, где ненавидит каждую плитку на выбеленном хлоркой паркете в университетском морге.                      - Не все такие сильные, как ты, хён, - как-то ответил ему за всех Джено, в то редкое время, когда они говорили без криков друг на друга. Это было очень редко – Джено отчего-то очень внимательно слушал, словно пытаясь запомнить каждое слово.       Смотрел тоже внимательно, взглядом сверля лицо напротив, впитывая эмоции.               - Не все смогли дотянуть до хэппи энда.              И только в такие моменты, Марк не мог посметь сказать младшему какую-то гадость. Не то чтобы он любил в принципе это делать – но чужая фрустрация смешанная с гедонизмом действовала на него, как на быка тряпка.       Марк не знал, что ответить, потому что он верил, раньше искренне верил - сейчас из последних сил, что у них у всех будет всё хорошо.       Что они будут держаться вместе и никогда не покинут друг друга.              Однако, слов Минхёна не хватило, чтобы уговорить остаться Донхёка в университете, Ренджуна уехать из его сраной деревни, а уговорить Джено не тратить свой расцвет на ублюдков из клуба, Джемина же - заняться тем, чем ему действительно хотелось заниматься.              - Хорошо, что хоть у тебя все будет хорошо, хён, - улыбался Джено, прямо как тогда в средней школе – у Марка скребло под ложечкой, когда тот говорил, словно все уже было предрешено в его жизни, - хоть у кого-то из нас.              Он хочет заспорить, сказать в сотый раз, что «все еще впереди», только выберись из этой гнилой ямы и я помогу – но Джено не нужна помощь – у него сатиновая грусть на дне зрачков блестит, помочь которой никто и никогда не сможет.              (А может кто-нибудь и смог бы, если б хотя знал о её причине)              А Минхёну плохо от того, что в глазах напротив радость только за него – искренняя и неподдельная; словно все, что мог желать Джено – это счастье старшего.                     ***              - Скорее всего я умру какой-нибудь тупой и прозаичной смертью – ну, знаешь, как Нэнси Спанджен – обкачаюсь чем-нибудь и умру во имя великой и светлой с первым незнакомцем – или может напорюсь на нож, если попадётся совсем ебанутый.       - Разве ты хочешь умереть вот так? – хмурится Марк, понимая что ничем хорошим этот вновь бессмысленный разговор не закончится.       - Так? – поднимает бровь Джено, и выглядит это крайне неестественно на привычно безразличном лице, - Как?       - Недостойно.       - Ты имеешь в виду – как шлюха? – веселится тот, немного посмеиваясь. Пепел Лаки Страйк легко летит на кафель с подачи кисти Джено.              Марк молчит несколько секунд, обдумывая что сказать, хотя понимает глубоко в душе – у Джено на все его причитания ответ один.       - У тебя есть харизма, талант и внешность – все, что только может пожелать человек. В чем проблема? Зачем губить то, что дала тебе природа?              Опять старая пластинка, заезженная до дыр. В этом доме она играет все чаще и чаще, хотя даже патефона нет.              «Талант,- фыркает Джено про себя, - детские стишки на обрывках бумаги давно перестали считаться талантом...»              - Зачем природа тогда дала мне все это, если это не может мне помочь заинтересовать человека, которого я люблю?       - Любишь? – не следя за своим тоном спросил Минхен, понимая слишком поздно, что его слова прозвучали так, будто он вообще сомневался, что младший может испытывать это чувство.       - Представляешь, - хмыкнул невесело тот, цепляя ногтями корочки заживших царапин на своих руках.       Марк опускает глаза на чёртов кафель в пепле.              Любовь должна быть светлой и совершенно прекрасной – а не с запахом чужих одеколонов по всему телу и чужими номерами каждый раз на запястье.       Марк подумал, что тот которого любит Джено – совершенно несчастен, поглощаемый его энергией апатии и энтропической боли.              (И возможно он был прав, правда сам не осознавал этого)                            Они сидели на кухне, когда по радио объявили о сильных порывах ветра.       Минхён чувствует пол-литра (может больше) мартини с апельсиновым соком в своём животе – этого уже этого достаточно, чтобы позволить себе скользить невесомыми по нетронутым участкам на бледной шее. Под его руками чувствует, как напряжен Джено. Словно натянутая струна, что вот-вот лопнет.              Но ему все равно. Так легко и все равно. Он продолжает водить, трогать, целовать – издеваться над истончённой струной в своей самой красивой поломанной скрипке.       У Джено дома всегда много всего – алкоголя, травки, лёгких наркотиков и презервативов. (Марк даже не уверен, что это все купил он самолично)       И ему все равно – потому что он может не заморачиваться, не заботится ни о чем – забываться; думать, словно этот день последний; поддаваться хмелю, опьяняющему телу Джено и чувствовать себя живым на секунды.              Сейчас – когда несколько бутылок было опустошено, презервативов использовано, а мерзкий писк совести (которой даже в трезвом состоянии не слышно) был заглушен напрочь – Джено говорит.       Джено любит говорить на самом деле – это в нем с детства. Думать о том, о чем редко кто задумывается; волноваться, глубоко в душе, за всех своих корешей-разгильдяев, таких же как он сам, но не подавать виду; понимать чужую боль даже без слов.       Но, кажется, его толком и не слушают – забитость стереотипами и поверхностными людьми в окружении опадает осадком на душе грустным - как пепел на унылый кафель.       Поэтому Джено говорит Марку. Чаще всего не в тему и не в то время. Как и сейчас.              - Я виделся с Джемином, - сказал Джено, когда Марк начал вылизывать его шею; Джено послушно сложил кисти на предплечьях старшего.       Минхён вздохнул – и брови его нахмурились в чистом беспокойстве за старого друга.       - Как он?       - Нормально? – скорее спросил, чем ответил Джено, немного помахивая сигаретой в воздухе, рисуя неведомые узоры тонкой нитью дыма, - Он привыкает потихоньку. Сказал, что у него появились друзья. Что они ходили на мстителей вместе. Что он больше не одинок.       - Разве мы не были его друзьями всегда?       - Были, - согласился Джено, - Но были и есть – это вещи разные, ведь так?       - А от старых он, значит, отвернулся, - Марк ни в коем случае никого не винил – у него самого горький комок в груди от теплых воспоминаний, что все копошились у сердца.       - Ммм, - многозначно промычал Джено,- все еще не может привыкнуть… к требованиям отца. В душе ему очень больно, знаешь.       Марку захотелось засмеяться внезапно – местный психолог нашёлся- со своим личным багажом проблем.              Его голова была откинута на спинку дивана и Марку не составило труда пройтись вниз по услужливо приоткрытому горлу из-за смятого воротника рубашки – пурпурные следы ярко выделялись на всем белом, что составлял собой Джено – от макушки до пят.       - Вот как, - тихо сказал Марк, сильно проводя рукой вниз по следам отрывая первые мешающие пуговицы. Отметины под пальцами словно маки – горели огнем в полуденном солнце.       - Чтобы он не говорил – ему одиноко. Так всегда и было. Уже, вот, заканчивает 3 курс – дальше едет заграницей - будет в Париже учиться. Оценки позволяют – и отец приплатит немножко.       У Минхёна мгновенно потеплело в груди – кажется, люди называют это надеждой.       - Знаешь, он предложил мне уехать с ним.       Марк моргает – у Джемина к Джено какое-то непонятное и неясное с детства. И почему всегда казалось – платоническо-прекрасное. Но следы говорят немного о другом – возможно - о прощании.              - Сказал, что деньги его отца позволят ему обеспечивать и его, и меня. Сказал, что я смогу начать новую жизнь. Что мы сможем.              - И ты согласился? – глухо спросил Марк, чувствуя раскатывающуюся горечь на языке.       - Нет, - улыбнулся просто Джено. У Джено всегда все было просто. (Правда только на вид)       - Почему? Ты ведь бы мог с Джемином—       - Я ничего бы не мог, Марк, - и кивнул в его сторону, - У меня якорь как бы тут пришвартован.       В тухлой темноте пригорода Сеула Марк не замечает влаги, начинающей скапливаться у Джено на ресницах.       - Я буду скучать. Он ведь… понимал меня, знаешь, - отстранено попытался сказать он, но голос сорвался.              Минхён не понимал, как можно было понять то, как думает Джено - понять его суть. Возможно, Джеминовской теплой усталой улыбкой и спокойной привязанностью, что плелась на нитях судеб ни один год.       Но он понимал, какого потерять кого-то, кто, кажется, единственный, кто понимает тебя.       На улице зажглись жёлтые огни фонарей – и возможно что-то щекочущее внутри сердца Минхёна заставило его, словно в гипнозе, приблизиться к Джено, что в свете этом некрасивом становился похож на неподвижную грустную статую.       Прикасается губами, боясь спугнуть и считает сколько раз, Джено хлопает своими ресницами растерянно. И тонет в нежности – потому что тот глаза в итоге не закрывает, а лишь чуть прикрывает и смотрит честно, с чувствами, которых Минхён пугается постоянно – но сейчас все не так.       Момент искренности разделённый на двоих – дальше невинного прикосновения к губам ничего не заходит; и руки Джено путаются в воротнике толстовки Марка, находя там временное убежище.       А у последнего – в голове пусто совсем; он лишь смотрит на закрытые теперь глаза с отмахом густых ресниц и прислоняется лбом к лбу младшего совсем невесомо и аккуратно – и чувствуется, что этот небольшой сантимент намного интимнее, чем секс.       Он целует его в лоб – все с той же дурацкой хрупкой птицой надежды в руках.                                                 ***                     Финал пришёл так ж внезапно, как тот первый поцелуй под Кэти Перри из соседского окна.       Точка кипения гнева была пройдена финально – тот копился внутри Минхёна, выплескивался в синяках на запястьях Джено, грубых фразах и оскорблениях.       Но каждый вулкан имеет свойство извергаться – и самые обидные, неправильные и грязные слова вырываются в самой глупой ссоре.              Джено не оправдывался – не грубил, не сердился, не лез с кулаками. Нахмурил брови - совсем, как тогда, в детстве, - «как котенок» - прозвучало низким голосом Джемина в голове.       Он давно уже уяснил для себя ответы на все свои вопросы – а доказывать что-то Марку было так же бесполезно, как найти рациональный выход из этого змеиного клубка.                     «Не нужный и слабый»              Джено устало затушил сигарету об подоконник, не волнуясь о плавящейся слегка раме от огня.              Вернётся ли он сюда?              Кошку жалко - некому кормить.              - Никому не нужный, - эхом повторил он хрипло и сам себе сразу же отвечает, - не то, чтобы это новость.       Он натянул кожанку и выбежал на лестничную клетку – больше его ничего не держит.       - Слабый, - практически пропел, заходя в слишком знакомый переулок, - и никчемный.       Он шёл вперёд с гордой осанкой, а на белоснежных волосах плясали разноцветные неоны. Словно оставляя всю тяжесть за собой - но в итоге лишь тяжелее в груди; а замутневшее из-за соленой влаги зрение путают яркие огни.                            Марк сидел на краю набережной, облокотившись грудью на перила и наблюдал за закатом реки Хан. Он бывал здесь раньше один, проходя мимо, тогда он ради светлого чувства ностальгии решил взглянуть на старое такое и знакомое утопающее солнце.       А потом – когда он не нашёл Джено в его квартире и не смог связаться с ним – это стало жизненной необходимость, что заглушало скрежет сердца.                     Три года назад они были на этом месте с Джемином, Джено, Ренчжуном и Чэнле. Два года назад – с Джемином и Джено. Один – с Джено.              Воспоминание, как он, в те особенные вечера, проводил по ещё мягким волосам Джено. Чёрным-чёрным, как крыло ворона.       «Никогда не знаешь, когда наступит последний раз.»       - И правда, - вторил он своим репликам из прошлого, впиваясь пальцами до крови в острую крышку от пива, - и правда.       Он вздрогнул, когда услышал незнакомый, но в тоже время родной голос.        - Хён? – тот повернул голову и увидел подросшего и возмужавшего, но такого родного. Джисона – тот стоял, переминаясь, и вороша что-то взволнованно в карманах джинсовки.       К глазам внезапно поступили слёзы – он так давно не виделся с ним, - не знал что да как.              Оказалось – тот похоронил сестру и отца, что попали в аварию – в итоге оказался в штатах у материной сестры. Дальше – депрессия, лекарства – и в итоге он выкарабкался из всего дерьма, с помощью своей страсти - танцев, конечно. Джисон с самого детства имел расположенность к ним.       Он спрашивал про других, своим непривычным для Минхёна погрубевшим голосом, хотел знать, как сложилась их судьба.       Они беседовали, пока солнце не зашло за воды Хан, - именно в этот момент рассказ Марка дошёл до Джено.       Стыдясь, он не рассказал всей истории – того, как стал зависим от его присутствия – запаха, волос, редкой улыбки и губ.                     - Даже в мои 13 мне было ясно, что он тебя любит, хён, - сказал тот поджимая губы: время вокруг словно застыло в своей неумолимой трагичности.       Джисон пожевал губу не зная, что можно сказать в таком случае; и отвел взгляд на тлеющие огоньки фонарей в мутной ночной воде.       - Любовь - это сопротивление жизни, - тихий подрагивающий голос Джисона эхом раздался меж арок моста – совершенно чужой интонацией, словно говорил не он, а кто-то другой.       У Минхёна вспышкой воспоминание о том странном разговоре на кухне Джено – про смерть, романтизм и Нэнси Спанджен. Про белоснежные локоны, чистую белую кожу на фоне белоснежной плитки.       - Откуда это цитата? – хрипло, словно непреодолимые тиски стягивали его горло.       - Ты не помнишь, хён?              Он не ответил. Вероятно, потому что где-то глубоко в отложенной в дальний ящик памяти помнил.       Помнил, как чьи-то чётко очерченные природой губы смущённо выговаривали каждую строчку – словно по секрету – потому что было стыдно. Стыдно делиться откровенными мыслями даже с самыми близкими друзьями.       Помнил, как эти губы были все покусанные от зашкаливающих нервов.       Помнил здоровый и милый до чертиков румянец, что окрашивал щеки.              Тогда, на кухне, он больше не видел в выцветшем парне старого-доброго яркого Джено, что писал стихи ночами, словно какой-то малолетний сопляк.       Что бездумно высовывал каждый раз голову из открытого окошка электрички Сеул-Кванджу, когда они мотались к Ренджуну.       Что кривил лицо, когда булочки в столовой оказывались с изюмом – и скидывал его в тарелку Марка.       Того, которого хотелось обнимать и защищать от всего мира.       Того, которому не хотелось причинить боль, желая отрезвить и привести в чувство реальности.       И, возможно, того которого хотелось так же нежно поцеловать, как тогда, на кухне.              - Это был его первый стих.       Марк почувствовал влагу на своих щеках.              Странно. Вроде не обещали дождь.