Другая разновидность шрамов

      Клэр не помнит, каково это — быть в объятиях, в защищающем от всего кольце чужих рук. Когда был последний такой раз, тоже не помнит: может, перед предательством матери. Хотя она всегда была папиной дочкой, так что, наверное, и того раньше.       Зато она прекрасно помнит, каково это — прижимать к груди свою мать. Держать на руках мертвого дорогого человека. Если бы она только могла забыть это ощущение.              Неудивительно, что все охотники пьют, — думает Клэр, но не записывает. Ей все еще трудно не испытывать ненависти к матери. Но зато Клэр никогда не влюблялась и не хочет влюбляться, потому что любовь разрушает семью. Если это и есть романтика, то у Клэр припасена пуля с этим чертовым словом. Вся любовь, какого бы вида она не была, причиняет боль, но хуже всего та, что крутится вокруг сердца другого человека. Никогда об этом не думала, — записывает Клэр. Теперь она понимает, что в дневнике не всегда пишут про охоту на монстров. Охота есть охота, и неважно, по чьему следу ты идешь. Донна сказала, что мама сказала       Клэр быстро зачеркивает это. Донна сказала, что Джоди       Ручка коротко скребет по бумаге, когда Клэр вытаскивает из дневника все свои амулеты, служащие закладками, и начинает сначала. Думаю, я вообще не знаю, что такое любовь — наконец записывает она, закончив пересчитывать листы. — Точно должно быть универсальное определение из нормальной жизни, которого придерживаются нормальные люди. Поэтому я и не знаю, что это такое. Точнее, не знала. Если подбирать определение, то любовь — это шрам.       Клэр полюбила ее почти мгновенно — незнакомую, но такую понятную девушку. Она вытащила из Клэр все плохое меньше, чем за день, и при этом не была Джоди.       Чернила расплываются. Это открытая рана, — продолжает Клэр, — и она все равно кровоточит, потому что невозможно не дотронуться, несмотря на боль.       Клэр до сих пор помнит крепкую, до синяков сильную хватку Джоди и ее дыхание в волосах. Она пела ей что-то вроде колыбельной, но все, о чем могла думать Клэр — голос Кайи, звучащий в унисон со стуком сердца Джоди. Пейшнс глядела на нее — и Клэр это чувствовала. Пейшнс была права, — пишет она, — часть меня там умерла, — и это идиотское клише. Написанное выглядит как романчик Джейн Остин, и Клэр себя за это ненавидит, но не так сильно, как за то, что оставила Кайю. Я знаю, что она мертва.       Ручка почти не оставляет следов на бумаге. Четыре утра, и даже в свете луны слова едва видны. Клэр нажимает сильнее, все обводит и обводит буквы, стараясь сделать их реальнее, осязаемее, пытаясь сотворить что-то, что должно быть у скорбящих. Сэм однажды рассказал ей, как сильно Дин вцепился в дурацкий плащ ее отца, тот самый, что выглядел наиболее нелепо и совершенно ему не шел. — Кас умер, — сказал Сэм. — Но обычно люди вокруг нас навсегда не умирают.       Она закатила глаза: — За исключением тех, кто только это и делает.       Сэм просто пожал плечами: он никогда не реагировал на ее подколки. — Он его сохранил. Положил в багажник и таскал из машины в машину. — Пожалуйста, скажи, что он его постирал.       Сэм ничего не сказал, что значило «нет», и было отвратительно.       Вечная пустота в ее животе тоже была отвратительна, и нет плаща, за который Клэр могла бы ухватиться, нет ничего материального. Нет ничего, к чему она могла бы прикоснуться. Дин же имел далеко не одну такую вещь, и далеко не единственный шанс на прощание с Кастиэлем, и, к лучшему или к худшему, продолжил вытаскивать его из небытия снова и снова.       Клэр даже не могла сказать «прощай». Она еле успела поздороваться. Может, если бы она была ангелом, Богу не было бы насрать.       Пальцы начинают болеть, и Клэр вынуждает себя расслабить их.       То, что Кайя убита, страшно само по себе, но Клэр думает, что справилась бы с этим, если бы могла просто сказать себе что-то вроде «я несла ответственность за нее». Материнский защитный инстинкт, чувства старшей сестры, что-то оставшееся от Джоди. А потом Джоди обняла ее, начав шептать успокаивающую ерунду, и Клэр поняла, что ее чувства из-за смерти Кайи были совершенно другими. Джоди любит меня, — и Клэр перескакивает на другой лист, оставляя большую часть страницы пустой, чтобы гневно смотреть на невысказанное. — Ей больно не так, как мне, но все равно больно. Еще один шрам. Донна сказала       Ручка подрагивает над бумагой, пока Клэр решает, упоминать ли намерение Джоди пожертвовать собой ради нее. Не потому что это не имеет смысла — Джоди некоторое время считала себя матерью Клэр, хотя это и отличалось от настоящего материнства.       Чем больше Клэр думает об этом, тем больше понимает, что не готова к такой ответственности. Она не умеет быть настоящей дочерью так же, как не умеет летать.       Клэр с такой силой вычеркивает последние два слова, что рвется бумага. Если бы я была сильнее, умнее, то Кайя была бы здесь, и я могла бы понять, почему это больнее, чем не спасти кого-то, кого я знаю больше пары минут. Господи       Выцарапывая это слово, Клэр фыркает. Она очень сомневается, что Бог вообще способен хоть что-то сделать. Я знала многих жертв гораздо дольше, чем Кайю, но никто из них больше не хотел пересечься после своего спасения. Никто не смеялся над моими идиотскими шутками, не спрашивал о моем самочувствии. Кайя все это увидела. Она увидела настоящую меня.       Следующая пустая строка. Клэр придумывает кучу вариаций фразы «любовь — отстой и может отсосать», потому что это тупо, но забавно, а она не улыбалась лет сто. Но вместо них записывает другое: Я вправду прорежу дыру во вселенной. Месть — штука романтичная, да? Кажется, у Шекспира что-то такое говорилось. Дыры — тоже шрамы, просто другого рода. В этой фразе должен быть глубокий смысл, но у меня нет сил его искать. Я знаю, что любовь — чушь собачья. Любого вида — лишь идиотизм и бардак. Джоди меня любит. Может, Алекс тоже. Пейшнс относится хорошо, а Донна любит всех, но что насчет меня? Я не знаю, чувствую ли я что-нибудь, кроме желания, чтобы кто-то меня зашил, кто-то, кто хреново управляется с иголкой, чтобы я могла указать на след и сказать: «О, это Кайя. Я ее любила, но не смогла удержать так, чтобы это понять».       Клэр закрывает глаза, кладет голову на дневник и отбрасывает ручку подальше. Часы в коридоре тикают, и в этом звуке слышится монстр, от которого она и Джоди спасли Кайю — тот мерзавец, что закопан на заднем дворе.       Никто не держал Кайю, когда она умирала. Клэр едва ее руки коснуться успела.       Если бы все это можно было забыть. Неудивительно, что охотники пьют.