Нахцерер

      На башне академии часы пробили семь часов. Воздух был чист и разряжен, отчего хотелось дышать всё глубже, глубже — так, чтобы почувствовать холодок в лёгких. Поддавшись моменту, Эмиль замер, чтобы насладиться нахлынувшим на него умиротворённым чувством. Это наваждение — удивительный фантом! — преследовало мальчишку зимними вечерами, когда ветер ворошил тонкое полотно снега, а еле заметная позёмка лизала голые щиколотки, торчащие из-под ученической робы.       Эмиль крепко прижимал к груди мешок с ученическими свитками, стоял посреди улицы, запрокинув голову и блаженно прикрыв глаза. — Хорошо, как же хорошо! Как свежо дышится рядом с тобой, как спокойно на душе и как ублажено скачущее сердце! Я готов раствориться в тебе, дивный город! — Хватит орать под окнами, голодранец! Пшёл отсюдова! — из окна прямо по ноги послушника предупреждающе выплеснули помойную воду, вынуждая Эмиля нелепо подпрыгнуть, выкинув вверх худые коленки. Смущённый криком и собственным телом, что всё ещё было по-детски неоформившимся, но уже долговязым, юноша понурил голову и поспешил удалиться.       Он всё никак не мог привыкнуть, что всё здесь было таким похожим на его родные края, и в то же время совершенно чужим. Свет в окнах домов был куда холоднее, дорога, стоило задуматься, норовила увести с широкой улицы в захламлённый тупик, и небеса незнакомо разражались снегом пополам с ледяным дождём — редким гостем в родной деревеньке Эмиля.       Тонкая шерстяная роба послушника академии почти не грела. Пришлось прибавить шагу вверх по вымершей мостовой, будто растолкавшей в стороны жмущиеся друг другу приземистые серые избушки и редкие увеселительные заведения, которые брат Рэгель называл не иначе как «логова порока и разврата». Эмиль испытывал перед этими словами скорее трепетный страх, как когда говорили о чуме или дорожных разбойниках, нежели свойственное юному возрасту любопытство.       Эмиль всю свою жизнь провёл в стенах обителей белых магов. Отданный туда едва научившись ходить и говорить, он не помнил другой жизни, кроме как послушнической. Незыблемой опорой его мироздания было братство, стать частью которого Эмиль считал за высшее признание. А пока, на пути к вечному, юноша мечтал всеми делами и мыслями походить на своего учителя, брата Рэгеля, как на человека, воплотившего в себе образ достойного, отрешённого от мирских соблазнов и служащего лишь высшим идеалам белого мага.       Поэтому, проходя мимо очередного «очага совращения душ и умов», Эмиль решил последовать совету наставника и сделать крюк. Но вместо того, чтобы резко свернуть в другой переулок, паренёк в растерянности остановился посреди дороги, поражённый самым что ни на есть «постыдным зрелищем»: из приоткрытой двери кабака, вместе с терпким запахом домоварного пива и горьким дымом дешёвых самокруток, вырывалось громкое пьяное ржание и нескладное хоровое пение, прерывавшееся то икотой, то дворовой бранью. Эмиль невольно улыбнулся с этих песнопений и сразу же опасливо поглядел по сторонам.       «Нет, нет, нет! Как бы ни были веселы эти люди, как бы ни были счастливы сейчас, всё это сиюминутные блаженства, которыми они умасливают свои слабые сердца», — парень хотел уже было продолжить свой путь, но вдруг из той самой злосчастной двери вывалилась шумная компания. Видимо, хозяин заведения решил, что этим выпивохам на сегодня хватит. Сам не понимая как, Эмиль оказался затёрт в их шаткий круг, парочку раз на него кто-то опёрся, кто-то дёрнул за робу, юноше этого вполне хватило, чтобы потерять самообладание и, сломя голову, ринуться из этой стихийно колебавшейся массы. — Не-не-неее т-трогайте меня, отпустите мою одежду, пропустите… Мужчина, не висните на мне, посмотрите на себя, такой плачевный вид не достоин звания гражданина Северной Обители! — тараторил мальчишка, невольно повторяя за старшим наставником. — Ваши предки сейчас горюют на небесах, наблюдая за вами! Что вы… что вы себе позволяете? Не-не-нее трогайте мою одежду! — он кинулся в сторону, расчищая себе дорогу руками и ногами. Правда, его отчаянный крик и округлившиеся от ужаса глаза не тронули этих беспросветных пьяниц, блаженно улыбающихся секунду назад, а затем резко сгинувших в соседских кустах. — О несчастный, брошенный люд!..       Эмиль торопливо уносил ноги по незнакомому переулку. В тот момент ему было всё равно куда — лишь бы подальше от злополучного трактира и его обитателей.       Задрав голову к небу, мальчишка увидел только истончившуюся грязно-серую полоску, вытканную будто из грубого полотна. Полоска темнела прямо на глазах, словно кто-то лил воду с той стороны, проверяя, как долго сможет она сдерживать влагу. Кап.       Первые, тяжёлые капли холодного ноябрьского дождя скатились по горящему лицу. Кап.       Эмиль посмотрел по сторонам: он не знал этого стылого, мрачного места, не видел, чем заканчивается переулок, а все нараставший гул разбивающихся о свинцовые скаты крыш капель отбивал барабанную дробь к его спешке — быстрее, быстрее обратно в стены обители!       Парень побежал. Дождь в считанные мгновения превратился из медленной и редкой мороси в сплошную стену, вздымавшуюся к небесам. Шерстяная роба тотчас намокла и отяжелела, сковала голое тело, мерзко елозя по коже. Длинные непослушные пряди намертво прилипли к лицу, побелевшему от холода и неизвестно от куда взявшегося предчувствия беды.       Эмиль быстро засеменил вдоль бесконечной серокаменной постройки, прижимаясь к ней и бестолково оглядываясь. Он и сам не мог понять, зачем всё всматривается в потемневший проход, где был мгновенье назад, но продолжал нервно скользить взглядом по голым стенам и растёкшейся от дождя глинистой дороге. А впереди переулок становился всё уже, уходя вглубь, в то время как стена всё более возвышалась. Казалось, ещё чуть-чуть и соседние дома сомкнутся над головой Эмиля. Паренёк судорожно сглотнул. С самого того проклятого перекрёстка, его не покидало ощущение, что отзвуки его шагов двоятся, двоится и сорванное от бега дыхание. Словно пробирался по внутренностям медной трубы — он слышал всё, усиленным в сотни раз, но и не слышал ничего, только звук рвущегося из грудной клетки сердца. Оно словно тянуло его бежать вперёд, быстрее и быстрее.       «Там никого нет. Никому ты не нужен. Те люди давно разбрелись по домам, ты тут один. Ты тут совершенно один», — Эмиль сглотнул вязкую слюну. Звук набатом отдался в ушах.       «Я тут совершенно один», — эта мысль не утешала его, наоборот, почему-то страшила. «Я один».       Эмиль бежал всё быстрее, но время, казалось, неслось вперёд, а юноша за ним никак не поспевал: ноги, путающиеся в промокшей робе, двигались как в крепко замешенном тесте, дрожали, и только мысли неслись вместе со временем галопом:       «Здесь что-то есть, здесь что-то есть. Есть», — Эмиль хотел закричать, когда чья-то рука схватила его за плечо. В этот момент внутри что-то оборвалось от напряжения, как рвётся вместе с кульминацией струна — громко, надрывно. Рвётся, не оставляя выбора — можно только остановиться: «Конец».       Эмиль ещё не повернулся. Он ещё не посмотрел в глаза преследователю. Но уже в тот момент начал умирать.       Чёрные, совершенно чёрные пальцы сдавливали его горло, выжимая вместе с воздухом — жизнью — что-то ещё более ценное. Но парализованный ужасом и осознанием правильности своей мысли, Эмиль не хотел теперь верить пусть даже боли скованного тела. Боясь повернуться, он медленно накрыл ладонями чёрную руку.       Она была приятной на ощупь. Тёплой. Эмиль понял, что по щекам текут слёзы, когда солёный дождь скатился по губам. Плакало по себе не желавшее умирать, совсем ещё юное тело. — Я… не хочу… — голос был хриплым и почти обессиленным. Голос человека, который уже знает наперёд.       Бесконечно долгая секунда — и чёрная рука прижала Эмиля к влажной поверхности стены. Тянущая боль в затылке волной прокатилась по всему телу и вернулась удвоенная обратно. Перед глазами всё расплывалось.       А дождь всё лил. Хотелось в тепло. Мальчишка умирал, но в эти мгновения желал только одного — чтобы этот холодные капли перестали скатываться за шиворот робы. — Не надо… — ноги подкосились, и Эмиль дрожащими пальцами вцепился в державшую его руку. Чёрная рука, чёрный плащ. Спадающий капюшон. Глаза. Чёрные.       Абсолютно чёрные, будто выжженные угли на белотканном полотне. «Как печально…»       Зловещая фигура притянула юношу ближе, скомкав ткань робы на резко вздымавшейся груди. Эмиль хотел закашляться, но не мог. Всё это время не рука, а страх перед предстоящим сковывал его дыхание. Паренёк мог только тонуть в этих бездонных глазах, в которых не отражалось ничего и было сокрыто всё.       То, как смотрят на больного ребёнка. То, как безмолвно провожают уезжающих навсегда. То, как вздыхают над разбитой в ссоре посудой. То, как прячут глаза, соврав. То, как разглядывают себя в зеркале старики. В этих чёрных глазах было заточено всё то, что никогда не вырывается из человека в мир. Когда действительно жаль. «… глядят твои глаза…»       Пальцы. Тёплые на холодной коже. — Когда окажешься там — вини во всём меня. Моё имя… — чёрный человек прижался лбом ко лбу Эмиля. Глаза вспыхнули дьявольским огнём и тут же погасли. — …Исаак. «… Исаак»