Всё дело в улитке

      С раннего детства Николай Васильевич ненавидел улиток. Он не боялся их, скорее чувствовал сильнейшее омерзение при виде этих склизких, гладких и рогатых существ. Его начинал бить озноб, на лбу и всём теле выступал холодный пот, как будто он сам становился похож на гигантскую улитку. Гоголь не мог успокоиться, пока не выкинет виновницу своих бед подальше, желательно за пределы дома. Червяки, пауки, гусеницы и слизни также не вызывали у него положительных эмоций, но улитки — они были сущим кошмаром, порождением ада. О, как противно прикасаться к их прохладному, липкому и влажному тельцу!       По закону несправедливости, то, что противно даже видеть, всегда преследует нас. Вот и треклятые улитки, казалось, всюду следуют за Гоголем. Куда бы он ни отправился, мерзкие моллюски постоянно появлялись перед ним, словно грибы после дождя. На столе, на окне, в свежесобранном букете и даже в чернильнице, изрядно посиневшие и едва живые — они были везде.       Иногда Николай Васильевич задумывался о неком улиточьем заговоре, особенно после кошмарных снов, в которых склизкие твари сыпались на него прямо с потолка. Их становилось всё больше и больше, пока вся комната не заполнялась ими доверху. Сны были такими реальными, что Гоголь ощущал на себе мерзкую холодную субстанцию перед тем, как окончательно утонуть в море шевелящихся мерзких моллюсков. Он просыпался в липком поту, трясущийся, хватал ртом воздух, скидывал одеяло, вскакивал и зажигал свечу, чтобы избавиться от наваждения. Николай Васильевич не звал Якима, поскольку ему было жаль будить слугу посреди ночи, приходилось самому искать полотенце и чистое бельё. Дрожь омерзения не покидала Гоголя до тех пор, пока он не ототрётся от фантомной слизи и пота.       Поэтому, увидев рогатую на подоконнике, Гоголь чуть не подпрыгнул на месте. За свою жизнь он повидал достаточно улиток, но эта несомненно претендовала на звание самой противной. Большая и склизкая, она гадливо шевелила бледными рожками, словно насмехаясь над ним.       Николай Васильевич непроизвольно сморщил лицо. Отвращение к моллюску было настолько сильным, что Гоголь с трудом заставил себя взять перо и коснуться её тельца. Яким, проголодавшийся с дороги, заговорил об обеде, но Николай Васильевич не слышал его. Гоголь сосредоточился на улитке, которая поспешила втянуть в себя рожки, едва её ткнули стержнем пера. Рука молодого писателя дрожала и неохотно повиновалась, но наконец победа была одержана. Нахальная тварь вылетела в окно, поддетая кончиком пера, оставив после себя лишь мокрое пятнышко на деревянной панели.       Теперь желание обедать окончательно сошло на нет, а восторг Якима по поводу «вареничков и пампушек» вызвал тошноту. Однако перспектива сидеть одному в пыльной, маленькой, тускло освещённой комнате абсолютно не радовала Николая Васильевича. Его определённо укачало дорогой, а лучшим средством избавиться от головной боли и других последствий долгого путешествия был свежий воздух.       Тем более, Яков Петрович собирался выйти к обеду, а Гоголь чувствовал себя спокойнее рядом с ним. Вероятно потому, что Гуро был единственным знакомым человеком, исключая Якима, в этой угрюмой, недружелюбной деревне.       Хоть Николай Васильевич и пытался уверять, что он не голоден, Гуро всё же заставил писателя поесть. Якова Петровича пугала не совсем здоровая бледность Гоголя, молодой человек явно перенёс долгую поездку хуже, чем он сам. Но для Гуро такие путешествия не были редкостью. В начале карьеры он тоже не мог нормально есть и спать в трясущемся на ухабах экипаже, со временем мужчина привык к походным условиям и старался окружить себя комфортом. Он соблюдал режим питания, употреблял в пищу самые свежие и дорогие продукты — мог себе позволить.       Яков Петрович рассматривал рисунки и описания: показания свидетелей, утверждавших, что видели призрачного всадника, виновного в убийстве девушек. Следователь относился к ним скептически, но считал необходимым изучить все данные.       Гоголь внимательно слушал мужчину, временами вступая в беседу, чтобы не показаться невежливым и безучастным. Постепенно аппетит стал возвращаться. Яков Петрович так вкусно ел, что хотелось непременно попробовать то или иное блюдо самому. Николая Васильевича удивляло, как Гуро может с таким удовольствием уплетать капусту и простую стряпню после красной икры, которую тот ел на всём протяжении поездки. А ещё Гоголь ловил себя на мысли, что еле-еле заставляет себя смотреть в тарелку и отрываться от созерцания карих, почти чёрных глаз напротив. Они притягивали гипнотической силой и, казалось, были способны внушать мысли собеседнику.       — Николай Васильевич, вам кусочек побольше или поменьше?       — Поменьше, — с лёгкой досадой на прерванную идею и зрительный контакт ответил Гоголь.       Яков Петрович резал мясо с поистине хирургической точностью и красотой. На мгновение Гоголь подумал, что вот так же коллежский регистратор, про которого минуту назад рассказывал Гуро, разрезал своих жертв. От этих мыслей Николай Васильевич поёжился и не смог скрыть неприязненного выражения на лице.       Те же ощущения он испытал, когда Яков Петрович проводил вскрытие убитой девушки. На этот раз Гоголь был очень близок к обмороку. Душный сарай, трупный запах, постепенно распространившийся по помещению, доходил до Николая Васильевича, несмотря на старательно зажатый рукой нос.       Гуро видел, что писарь с трудом сдерживает себя и бледнеет прямо на глазах. Перед тем, как начать работать хирургической пилой, Яков Петрович с опаской взглядывает на Гоголя. Впервые его так волнует состояние постороннего человека. Что-то неуловимо беззащитное, несчастное таится в этом странном писаре. Гуро всегда придерживался холодного разума и вежливой обходительности, но рядом с Гоголем невозможно было притворяться, играть привычную роль. Все эмоции вдруг высвобождались, вопреки воле Якова Петровича как бушующая река во время ледокола. Он хотел бы избавить Николая от тягостной обязанности видеть вскрытие, потому что не мог наблюдать за мучениями, которые тот испытывал.       Гоголь смотрит на следователя с интересом и ужасом, он представляет себя на месте жертвы, почти физически ощущает, как расходятся в стороны его кожа и кости.       — Вы как, Николай Васильевич? — спрашивает следователь, пытаясь скрыть беспокойство за слегка ироничными нотками голоса.       — Прекрасно, Яков Петрович, — вот сейчас он упадёт в обморок и Гуро пожалеет, что взял его с собой, думает Гоголь.       К счастью, несмотря на головокружение, тошноту и озноб, он продолжает записывать выводы и наблюдения следователя. Временами в глазах начинает темнеть, но усилием воли Николай Васильевич вытаскивает себя из чёрной бездны беспамятства. Он говорит себе, что ни в коем случае не должен опозориться перед Гуро, подвести человека, который вытащил его из Петербурга, где каждый сотрудник канцелярии шпынял его за припадки. Именно Яков Петрович доказал Ковлейскому, что писарь имеет способности, позволяющие раскрывать преступления, стоит только правильно понять, прочитать разгадку.       — Я вас поздравляю — сегодня уже без обмороков, — говорит следователь, вновь беспокойно оглядывая Николая, пытаясь оценить его состояние.       Он начинает чувствовать свою вину, ведь Гоголь сидит здесь по его распоряжению. Из-за него писарю приходится терпеть плохое самочувствие и находиться в весьма неприятной обстановке. Бледный, слегка дрожащий, похожий на перепуганного воронёнка, он слишком мил. Гуро пытается быть серьёзным и отдёргивает себя, не допуская неправильных мыслей в отношении подчинённого.       — Я стараюсь, — выдавливает из себя Гоголь на грани нового припадка и, о боги милосердные, пытается улыбнуться.       — Хотя, выглядите неважно, — констатирует Гуро, удивляясь выдержке молодого человека.       Николай затравлено кивает.       «Он не признается, что всё это вызывает отвращение, не хочет показать слабость и терпит», — думает Яков Петрович.       — Послушайте.., а не хлопнуть ли нам по рюмашке? — нужно же как-то помочь, а то ведь совсем белый стал, словно гипсовая статуя.       — Спасибо… вы знаете, если я… если я вам больше не нужен, то я, пожалуй, пройдусь, — Николая Васильевича трясёт изнутри, даже зубы сводит.       Он начинает заикаться. Единственное, чего сейчас хочет Гоголь — уйти из проклятого сарая, полного трупного смрада.       — Пройдитесь, — Гуро недовольно поджимает губы и бросает полотенец.       Видя неверную, пошатывающуюся походку Николая, мужчина всё же решает предпринять ещё одну попытку. Яков Петрович чувствует, что нельзя отпускать его в таком состоянии. Мало ли куда забредёт, места глухие. Следователь догоняет Гоголя и останавливает, придержав за рукав.       — Николай Васильевич, я, пожалуй, составлю вам компанию, — не спрашивает и даже не предлагает Гуро, а говорит тоном, не терпящим возражений.       — Как вам будет угодно, — молодой писатель смотрит на него своими голубыми глазами, так доверчиво и несчастно, что у Якова Петровича начинает покалывать в груди, совсем как при первой встрече в Петербурге.       Гуро хочет взять его под руку, но сдерживается, посчитав это неуместным и слишком фамильярным. Они идут по тропинке. Да, дорогой её назвать сложно. Неподалёку темнеет водная гладь спокойной реки.       Голова у Николая Васильевича снова болит, а перед глазами вдруг сгущается темнота. Он резко останавливается и хватает ртом воздух, испуганно смотря на Гуро.       — Голубчик, что с вами? — спрашивает мужчина, вовремя подставляя руки, чтобы поймать оседающее на землю тело.       Яков Петрович аккуратно укладывает Николая на траву и опускается рядом с ним, поддерживая под голову.       — Николай Васильевич… — почему-то шепотом зовёт он, касаясь бледной и прохладной щеки Гоголя рукой.       Гуро достаёт маленькую, украшенную драгоценными камнями фляжку с коньяком и пытается приоткрыть губы Николая, сначала горлышком фляжки, а затем пальцами. Волнение за молодого человека затапливает сознание. Руки трясутся, чего с ним никогда не бывало. Он вливает коньяк в безжизненное, распростёртое тело, ловя себя на мысли о так некстати расшатавшихся нервах.       Николай Васильевич морщится, открывает глаза и кашляет, ощущая привкус крепкого напитка во рту. Он пытается сообразить, что произошло и почему Гуро, который уже успел подняться на ноги, обеспокоенно смотрит на него сверху вниз.       — Як-ков П-петрович, — заикаясь выговаривает Гоголь, пытаясь подняться.       До его сознания наконец доходит, что с ним случился очередной приступ. Ему становится стыдно перед Гуро.       — Ну что же Вы, голубчик! — Яков Петрович уже овладел собой и голос вновь зазвучал иронично.       От этих слов Гоголь вздрагивает, как от пощёчины, ему мигом вспоминается Ковлейский. Обманчиво вежливый, его бывший начальник принимался кричать на писаря, грозить увольнением и всячески унижать несчастного после каждого приступа.       Он весь сжимается под пристальным взглядом Гуро и недоверчиво смотрит на протянутую руку с перстнями, словно та сейчас сожмётся в кулак и ударит его.       — П-ппростите, Яков Петрович…       Гуро пару секунд удивлённо меряет глазами сидящего на земле, а затем наклоняется, берёт Николая за руку и рывком поднимает на ноги. Последний всё ещё дрожит и сутулится, стараясь поглубже втянуть голову в плечи. Сейчас Гоголь предпочёл бы стать совсем незаметным или провалиться куда-нибудь подальше, лишь бы не испытывать это жгучее чувство стыда. Он опускает взгляд на сапоги следователя и стоит, молча.       — Вам не за что извиняться, Николай Васильевич, с каждым может случиться, — говорит Яков Петрович и думает о том, как же было нужно издеваться над молодым человеком, чтобы он боялся и стыдился своих слабостей.       Гуро ободряюще похлопывает его по предплечью, а где-то внутри разливается глухая злоба на тех, кто сотворил такое с Николаем. Мужчина твёрдо решает разобраться с Ковлейским, как только вернётся в Петербург, и сделать Гоголя своим постоянным писарем-секретарём, пусть будет сидеть в его приёмной, спокойно копошась в ворохе бумаг. Всё лучше, чем выезжать на места преступлений, переступая через себя и подвергаясь нападкам всяких бездарей.       «Больше никто не посмеет издеваться над ним», — думает Яков Петрович, взглядом изучая растрёпанные до безобразия волосы писаря.       — Николай Васильевич, душа моя… — Гоголь резко втягивает воздух и сталкивается взглядом с Гуро, — вам нужно отдохнуть, пойдёмте… обопритесь на мою руку… вот так.       Молодой писатель, с трудом веря в происходящее, как во сне бредёт на постоялый двор, чувствуя крепкую и тёплую руку Якова Петровича, которая поддерживает его. Мужчина что-то говорил, но Гоголь не слышал ни слова, лишь иногда поворачивал голову, посматривая на Гуро.       Прохладный воздух возвещал о приближении вечера, когда они подходили к своему временному обиталищу «почти без клопов». Поднявшись по лестнице, Николай Васильевич остановился перед дверью комнаты.       — Яков Петрович, зайдёте? — с опаской поглядывая на следователя спросил он.       — С удовольствием, голубчик, — улыбнулся мужчина, его глаза казались угольно-чёрными в плохо освещённом коридоре.       Гоголь целое мгновение не мог оторваться от созерцания его лица. С первого дня их знакомства молодой писатель считал Якова Петровича привлекательным. Он даже удивлялся, почему мужчина до сих пор не женат, подсознательно радуясь этому. Теперь же, понимая, что помимо своей привлекательности, Гуро заботлив и добр, Николай всё больше терялся в собственных мыслях и желаниях.       — Ваша комната мне больше нравится, — сказал мужчина, снимая красное пальто и устраиваясь на стуле.       Неизвестно почему, но от этих слов к щекам писаря вдруг прилила кровь. Он стянул с себя крылатку, расстегнул пару пуговиц сюртука. Ему хотелось остаться в одной рубашке, но так как Яков Петрович снял только пальто и теперь сидел у стола, слишком безупречный, Гоголь тоже остался в сюртуке.       — Позволите? — Гуро поднял несколько исписанных листов со стола.       Николай быстро кивнул, не зная как себя вести. Нужно было чем-то развлекать гостя, но он настолько устал, что ему даже не хотелось говорить. Яков Петрович погрузился в чтение, а молодой писатель прилёг на кровать и стал наблюдать за мужчиной. Сосредоточенное выражение лица следователя вызвало у Николая улыбку. Он подумал, что никто до сих пор не относился к его произведениям так серьёзно. Ухоженные пальцы, на которых поблёскивали кольца, перелистывали страницы и бродили по строчкам. Это было похоже на магические пассы.       От Якова Петровича веяло спокойствием и уверенностью, казалось рядом с ним не страшны никакие сны, наполненные призраками. Николай отметил, что присутствие Гуро делает его комнату уютной и вечное одиночество, преследующее писателя всю жизнь, перестаёт выползать из щелей сознания. Он будто бы заполнил собой всё пространство, вернее, своей энергетикой.       Спустя пару минут Николай Васильевич окончательно согрелся после долгой прогулки и не заметил как уснул. Гуро обернулся, отложив последнюю прочитанную страницу и увидел спящего на кровати Гоголя. В первое мгновение он подумал, что писарь просто лежит с закрытыми глазами, но подойдя ближе, Гуро уловил его мерное, спокойное дыхание. Смолянисто-чёрные волосы писателя разметались по подушке, а на его лице отражалась безмятежность.       «Совсем как ребёнок», — подумал Гуро, невольно умиляясь.       Мужчина, повинуясь порыву нежности, тихонько потянул край одеяла и укрыл Николая. Тот лишь заворочался во сне, еле заметно пошевелив губами. Яков Петрович постоял рядом с кроватью ещё несколько минут, любуясь спящим Гоголем, а потом заставил себя уйти, аккуратно прикрывая за собой дверь.       Молодой писатель определённо нашёл лазейку в стене хладнокровного разума следователя, прочно обосновавшись где-то между воспоминаниями из детства и вкуснейшими мясными блюдами — излюбленным лакомством Якова Петровича.       Вернувшись в свою комнату, Гуро поужинал и принялся за анализ материалов дела. Он снова просматривал показания свидетелей и старался систематизировать то, что удалось выяснить ему самому. Однако его мысли постоянно возвращались к Николаю. Тщетные попытки настроить свою голову на работу не увенчались успехом и Яков Петрович начал жалеть, что оставил Гоголя одного. Ведь можно было перенести бумаги в его комнату и остаться с писарем ещё какое-то время.       «Всему виной его состояние. Нужно перестать переживать, ничего плохого с ним не случится», — думал мужчина, расхаживая по комнате.       Но желание проведать Николая Васильевича не ослабевало и не поддавалось уговорам. Гуро не хотел, чтобы Яким или сам Николай застали его в комнате писаря ночью. Объяснить своё присутствие в чужой комнате будет не так уж просто.       Тут ему в голову пришла одна занимательная идея. Мужчина подошёл к кровати, снял с себя всю одежду и сложил её на одеяло, затем зажмурился, напрягая каждую мышцу тела, и исчез.

***

      Проснувшись, Николай Васильевич понял, что ночное путешествие к мельнице не сон. Его ступни были покрыты засохшей грязью и стеблями травы, а сапоги стояли рядом с кроватью. Он припомнил все события вчерашнего дня и вечера, стараясь отделить видения от реальности. К сожалению, меньше всего верилось в то, что Яков Петрович мог возиться с ним после приступа и читать эту скверную писанину, сидя в его комнате.       Гоголь презрительно швырнул листы на другой конец стола. В следующее мгновение его взору предстала отвратительная рогатая ползучая тварь. Улитка преспокойно пряталась под листами его рукописи и теперь, потревоженная светом и шумом зашевелилась, приветливо вытягивая рожки навстречу Николаю.       От неожиданности он отступил на шаг и инстинктивно ухватился за ворот рубашки в попытке запахнуться. Улитка, почуяв неладное поползла в сторону, оставляя на столе мокрый след. Николай Васильевич поморщился и издал недовольное фырканье.       «Какая мерзость, эдак она весь стол загадит», — подумал он и схватил перо.       Николай ещё не успел коснуться липкого тельца стержнем, как моллюск втянул свои бледные рожки, приготовившись к тычку. Поддев улитку пером, Гоголь незамедлительно отправил её в полёт за окно.       Когда Николай Васильевич вышел к завтраку, Гуро уже сидел за столом. Заметив писаря, он приветливо улыбнулся.       Гоголь присел напротив следователя и видя перед собой его лицо, не мог не вспомнить о до боли реалистичных видениях. Карие глаза лукаво посматривали в ответ, нисколько не стесняясь.       Николай смутился и принялся разглядывать тарелки на столе, пока не наткнулся на аристократичную руку с перстнями. Чуть ниже запястья красовался довольно большой багрово-красный синяк, если судить по цвету, совсем свежий.       Гоголь так удивился, что забыл о приличиях и смотрел на гематому едва ли не целую вечность.       — Неудачно упал. В коридоре так темно, шею можно сломить, — вдруг сказал Гуро, заставляя молодого писателя вздрогнуть.       Николай сообразил, что уже пару минут смотрел на чужую руку, совершенно не скрывая любопытства, и едва заметно покраснел.       — Так что, будьте осторожны, Николай Васильевич, — продолжил мужчина, внимательно следя за выражением лица Гоголя.       Гуро считал, что такое банальное объяснение не оставляет простора воображению, а следовательно, должно показаться убедительным и исчерпывающим. Но Николай почему-то был иного мнения, он ни на секунду не поверил словам Якова Петровича. В голове вихрем закружились странные догадки и домыслы. Гоголь испугался, что мужчине грозит неведомая опасность, о которой тот не хочет рассказывать.       — Значит Оксана, — говорит Яков Петрович, меняя тему разговора, возвращаясь к ночной «прогулке» Гоголя.       Николай греет руки о чашку, утро кажется ему слишком холодным. Он несколько раз кивает, не выпуская кружки из рук. Пар поднимается и немного согревает подбородок и губы.       — Ганна, свет моих очей, а нет ли в окрестностях какой-нибудь запруды с ветряной мельницей?       Женщина выглядит неприветливой — похоже утро у неё началось с каких-то неприятностей — но всё же отвечает на вопрос Гуро.       — Давно уж нет.       Уходя, она кидает на следователя странный взгляд. Николай замечает это и ему становится не по себе — столько холода, затаённой злобы и молчаливой угрозы было в её глазах. Едва он успел подумать, как Ганна посмотрела на него точно так же, надменно, с превосходством силы высшего зла.       Писатель судорожно вцепился в кружку, окончательно убеждаясь, что вокруг них плетётся сеть. Точнее, они с Гуро уже внутри неё, крепко затянуты в самую середину, остаётся лишь дождаться паука. Гоголь подался вперёд, неосознанно желая почувствовать себя защищённым.       — Яков Петрович, я не знаю может… может мне привиделось.       — Знаете, разница между сном и реальностью иногда небольшая, — говорит мужчина, стараясь успокоить Николая, — а для натур впечатлительных, вроде вас, она — эта разница - боюсь вообще отсутствует.       Но Гоголь сразу же понимает, что Яков Петрович пытается облегчить его переживания. Он сталкивается со смеющимся, томным взглядом следователя и отводит глаза, сомневаясь во всём, даже в собственных чувствах.       — С точки зрения, скажем, писательства это было бы неплохо, — говорит Гуро, надевая перчатки, — а вот с точки зрения следствия — посмотрим.       И вновь Яков Петрович уверяет Николая, что всё впереди. Сам Гоголь никогда не верил в себя и свои способности так, как Гуро верит в его светлое будущее. Ни у кого молодой писатель не встречал столь сильной поддержки, ещё никто не относился к его творчеству с уважением и серьёзностью.       А уж когда Яков Петрович с нескрываемой гордостью заявляет, что его способности находятся за пределами понимания Бинха, Николаю одновременно хочется взлететь над серым небом и провалиться под сырую землю от смущения.       «Я не заслуживаю таких слов, у меня нет никаких способностей, Яков Петрович. Только глупые видения — порождение моих страхов», — с горечью мысленно возражает Гоголь.       Задумавшись, он не сразу замечает, что Гуро собирается уйти, и, спохватившись бросается вслед за мужчиной. Поравнявшись с ним, Николай Васильевич на ходу старается надеть крылатку, но никак не может попасть во второй рукав. Он возится уже несколько минут, пока Яков Петрович не сбавляет темп ходьбы. Гуро почти останавливается, пропуская писаря вперёд, и помогает ему, задавая рукаву правильную траекторию.       Мужчина не может удержаться и легонько, едва ощутимо проводит ладонью по спине Николая, как бы закрепляя результат. Прикосновение, мягкое и сильное, оно словно говорит: ничего не бойся, я с тобой, ты в безопасности. Если бы это был кто-то другой, не Яков Петрович, Николай бы непременно вздрогнул и сжался, чувствуя чужую ладонь на спине. Но с Гуро всё иначе, они идут рядом и Николай позволяет ему держать руку над сердцем, он знает, что ему не причинят вреда.       Проходит четверть часа, разговор об интересных, иногда пугающих, происшествиях, случавшихся с Гуро на службе, постепенно затихает. По сути, это был не разговор, а монолог, время от времени разбавляемый невнятным хмыканьем или кивками Николая Васильевича. Они подходят к домам села и только сейчас мужчина убирает ладонь со спины Гоголя.       — Вот если б не вы с вашей Оксаной, Александр Христофорович так и скрывал бы эти убийства тридцатилетней давности, — говорит Гуро, внутренне восхищаясь своим писарем.       Николай не знает, что ответить на очередную порцию похвалы. Он не привык к словам благодарности и одобрения. По его телу разливается тепло, поднимаясь от груди к лицу, вызывая лёгкий румянец на бледных щеках.       — Скажите, вы все детали помните этой вашей ночной прогулки?       Гуро задаёт вопрос без всякой посторонней мысли, но Николаю Васильевичу кажется, что следователь каким-то шестым чувством узнал про ту часть его сна, которую меньше всего можно было принять за правду. Ту часть, которую он предпочёл утаить от Гуро и ни под каким предлогом не поделится ею с ним.       «Он всё же умеет читать мысли… Нет-нет, какие глупости лезут в голову. Так и с умом расстаться недолго», — думает Николай.       — Яков Петрович, у вас нет доктора проверенного в Петербурге? — отвечает вопросом на вопрос.       Мужчина смотрит на Гоголя и видит трепет и страх в небесно-голубых глазах. Сердце сжимается и ускоряет биение, когда он стоит так близко. Можно коснуться его щеки, провести по ней от скулы до подбородка, ощутить, впитать в себя нежный бархат кожи.       — Я чувствую, мне нужен хороший мозгоправ, — глаза писаря отчаянно заметались, словно ища ответа на лице Якова Петровича.       «Определённо нужен, только не вам, дорогой Николай Васильевич, а мне», — проносится в голове следователя.       — Зачем? — вслух любопытствует он, пытливо вглядываясь в Гоголя.       — С ума сойду, — Гуро рассматривает его так, что молодой писатель не сдерживает волнения и отвечает с придыханием.       Взгляд Якова Петровича прожигает насквозь, заставляет угли и руины, годами копившиеся внутри, тлеть, пробуждает уже неконтролируемое и вполне осознанное желание гореть в этом пожаре.       — Николай Васильевич, мы ведь в поисках истины. А тут только два пути: тот, который ведёт к цели и тот, который уводит от неё, — мужчина внимательно смотрит в глаза, — так что, с доктором я бы пока повременил.       Яков Петрович понимает: необъяснимые способности Гоголя очень даже помогают в расследовании. Поэтому нет смысла избавлять его от таинственного дара сейчас. Позже, когда дело будет окончено и они вернутся в Петербург, если обмороки, видения и кошмары не прекратятся, Гуро обязательно найдёт Николаю самого лучшего доктора, но только потом, ведь они так близко к разгадке.       Они обедают вместе, а затем Яков Петрович нехотя возвращается в свою комнату, чтобы как следует обдумать новые обстоятельства, открывшиеся утром. Николай Васильевич остаётся один (Яким снова запропастился неведомо куда), присаживается к столу и начинает писать.       Вечер незаметно подкрадывается к Диканьке. Тени обступают село, солнце ещё дотягивается до верхушек деревьев, но уже не в силах осветить дома. Народ постепенно разбредается, будто наступление темноты грозит им неведомой опасностью. Даже мальчишки, бойко игравшие на улице днём, теперь бегут домой.       Николай Васильевич полностью погружён в мир своих видений, которые оживают под искусным пером. На лице его отражается сосредоточенность, по временам сменяющаяся задумчивой отрешённостью, когда молодой писатель на пару минут отрывается от листа, чтобы подобрать подходящее слово или описание образа. Спина его уже давным-давно затекла, но он не чувствовал этого, слишком был поглощён работой.       Он не слышит стука в дверь. Яков Петрович решает войти, восприняв молчание как разрешение. Видя, что Гоголь даже не обернулся на звук его шагов, следователь решает подойти ближе и посмотреть, что так увлечённо пишет Николай. Остановившись за спиной Гоголя, мужчина смотрит за тонкими белыми пальчиками, которые крепко сжимают перо и за красивой вязью букв, ложащейся на желтоватый лист. Немного наклоняясь вперёд, Гуро разбирает среди строк о чём он пишет. Удивление, смешанное с трепетным волнением охватывает его, когда среди слов он видит своё имя. Весь обратившись во внимание, следователь находит начало предложения и читает:       «Сегодняшнего дня ощутил я неимоверное влечение, пугающее своею неправильностью и развращённостию, какого доселе не испытывал, самое зловещее в том, что предмет его — Яков Петрович».       Гуро почувствовал, что задыхается, лёгкие вдруг сжались как в тисках. Он никак не ожидал взаимности и теперь совершенно растерялся. При всём своём опыте, отношения, настоящие чувства всегда были для него непостижимой тайной. Он ещё никогда не испытывал сильной потребности в другом человеке, ни в ком и ни в чём не нуждался.       «Только не спугнуть бы», — подумал он и тихонько коснулся плеча Гоголя.       — Николай Васильевич, — тот вздрогнул, быстро накрыл лист другой бумагой, а затем обернулся к следователю, отчаянно краснея и дрожа от волнения, — милый мой, работа работой, но надо и ужин вовремя принимать.       «Заметил или нет? Как лукаво смотрит, верно потешается теперь. Нет… решительно невозможно, должно быть тени играют, а глаза-то какие! пропал я. совсем теперь пропал», — как в лихорадке думал Николай.       Тем временем Гуро с удовольствием наблюдал за смущением писаря, откровенно любуясь лазурными глазами, которые в панике метались, не зная на чём остановиться. Наконец Гоголь поднялся из-за стола, неловко, задевая коленом об угол, издав недовольное фырканье и наморщив лоб.       «Очаровательно», — подумал Яков Петрович, улыбаясь Николаю.       Столько естественности, красоты и застенчивости в одном человеке он никогда не встречал. Поэтому Гоголь окончательно покорил его, оставалось только объясниться, да положиться на благоприятный исход. Однако строить теории — одно дело, а воплощать их в жизнь — совсем иное и довольно непростое.       Они поужинали в жалком подобии трактира, закопчённом, слабо освещённом и, пожалуй, грязноватом помещении. Несмотря на то, еда оказалась довольно вкусной. Гуро выбрал столик, стоящий чуть поодаль от шумных мужиков, уже успевших набраться до крайне весёлого расположения духа. Где-то неподалёку показался Яким, похоже следивший за своим барином.       — Вы, голубчик, кушайте, — стараясь говорить так громко, чтобы его слышал Гоголь, но в то же время не кричать, предоставляя разговор чужим ушам, сказал Яков Петрович, — местные продукты весьма неплохого качества, не хуже петербургских, скажу я вам.       Бедный Николай Васильевич забился в угол, опасливо косясь на пьяную компанию, разбушевавшуюся донельзя. Есть совершенно не хотелось, но под пристальным взглядом следователя ему пришлось откушать понемногу из каждого блюда. Признаться честно, пару раз Николая посещала мысль скормить содержимое тарелки собаке, лежащей у ног какого-то забулдыги за соседним столом. Он вспомнил как в детстве уже проворачивал подобные хулиганства, но сейчас, будучи взрослым, было совсем срамно, да и не к лицу как-то.       — Знаете, Николай Васильевич, — в чёрных глазах пробежала искорка, подобная вспыхнувшему пламени свечи, — без вашей помощи в этом расследовании я бы непременно оказался в тупике.       — Яков Петрович, вы самый лучший следователь, столько дел раскрыли, а я всего лишь писарь и ничем особенным, к сожалению, помочь не умею, — печально, почти меланхолично, возразил Гоголь.       «Да, самооценку мальчику придётся поднимать», — подумал следователь и вздохнул.       — Вы, к тому же, очень хорошо пишете, давеча просидел над вашей повестью до самой ночи, — Яков Петрович улыбнулся, как показалось Николаю, весьма соблазнительно.       Вместе с тем, Гоголь чуть не подпрыгнул на стуле, понимая, что его видение вовсе видением не было. Значит Яков Петрович действительно сидел тогда в его комнате и читал эту бездарную писанину.       «Ай-ай! как прескверно получается. Стыдно, хоть провались!» — пронеслось в голове молодого писателя.       Гуро заметил, что Николай Васильевич смутился ещё сильнее и грозился вовсе слиться с углом, всё больше вжимаясь в стену.       — И внешность ваша очень примечательна, ничуть не уступает содержанию, — если предыдущих намёков Гоголь не понимал, то уж этот, по мнению Гуро, должен был попасть в цель.       В самый неподходящий момент к ним подошёл Яким и, какова наглость, посмел вмешаться в разговор.       — Вы вот, барин, его хвалите, а он потом становится ну точно как кисейная барышня, — тут Николай Васильевич пришёл в праведное негодование, внутри всё заклокотало. Лицо его покрылось испариной и приобрело багровый оттенок, но Яким не видел этого, потому что был увлечён разговором с Гуро. — Всё пишет, пишет, а потом возьмёт да и сожжёт, и в слёзы…       — Яким! — Николай Васильевич вдруг обрёл дар речи, ему хотелось выбранить слугу так, чтобы у того волосы дыбом зашевелились, но сдержался, при Якове Петровиче сквернословить казалось неприличным.       Встретившись с бешеным, разозлённым взглядом барина, Яким с трудом подавил желание перекреститься и в благоговейном ужасе попятился назад, разом припоминая разговор про татар.       Яков Петрович не стал смеяться, но веселье отразилось в его глазах и прокатилось по лицу, приподнимая уголки губ. Николай обречённо отправил в рот очередную порцию капусты и, не поднимая глаз, проговорил:       — Распустил я его совсем, мелет что ни попадя.

***

      Уже стемнело, когда они вернулись на постоялый двор, луна бледным светом одаряла спящую землю. Остановившись у двери комнаты Николая, Яков Петрович сказал:       — Что ж, милый мой Николай Васильевич, время позднее, любезностью вашей злоупотреблять не стану, — пауза, нарочно затянутая в ожидании возражений, стала непозволительно длинной.       Гоголь смотрел на Якова Петровича, не решаясь произнести ни звука, в его груди рождался трепет. Гипнотические, бездонные карие глаза манили, притягивали к себе, но страх быть неправильно понятым, презираемым и отвергнутым перекрывал воздух, душил. Не позволял попросить то, чего хотело сердце.       — Доброй ночи, голубчик, — скрывая сожаление и лёгкую досаду, почти нежно сказал Гуро.       Слова мужчины, звук его голоса заставили Николая покрыться мурашками, не теми, что появляются от страха или холода, но сладкими, волнительными.       — Д-доброй ночи, Яков Петрович, — с придыханием, заикаясь едва вымолвил он.       Гуро дождался пока за Николаем закроется дверь, улыбнулся своим мыслям, слегка качнув головой, взял любимую трость под мышку и направился к себе с твёрдым намерением через пару минут очутиться в комнате писаря.       Утром Николай Васильевич открыл глаза, взволнованный и перепуганный ночным кошмаром. Он лежал, озираясь по сторонам и сначала не мог понять, где находится. Скоро его глаза привыкли к яркому свету и писатель узнал знакомую обстановку комнаты на постоялом дворе.       Гоголь уже собирался подняться с постели, когда увидел улитку, буквально у себя под носом. Она медленно переползала с ночной рубашки на молочно-белую грудь писаря. У него захватило дыхание. Это склизкое, большое и до безобразия мерзкое создание прикасалось к его коже своими бледными рожками. Николай весь затрясся от неприязни. А улитка замерла на месте и принялась изучать неизведанную территорию. Словно ласкаясь, она осязала каждый волосок на его груди.       Дрожащей рукой Николай Васильевич ухватил гадкого моллюска, внутренне сжимаясь от омерзения. Не теряя ни минуты, он швырнул непрошенного гостя за окно.       «Всё лучше и лучше… какое-то проклятье», — подумал Гоголь, хватаясь руками за голову, которая закружилась от вынужденно быстрого подъёма. В виске коротко и резко запульсировала боль.       «Надо бы сказать Якову Петровичу», — было его второй мыслью. Конечно же, Гоголь собирался рассказать о новой встрече с Оксаной и её «сёстрами», а не об улитках.       — Дьявол, — выругался Гуро, натягивая рубашку, — если эдак продлится и дальше, на мне живого места не останется.       Мужчина с досадой осмотрел свои плечи, на обоих уже наливались багрянцем будущие синяки. На запястье, тонкими покрасневшими полосками, красовались царапины. Следователь поморщился, прикладывая к ним уголок платка, смоченный в спирте.       «Надо бы рассказать ему, — решил Гуро, — может не поверить… или хуже того, перепугаться до потери рассудка. Ну уж нет, время неподходящее».       Послышался громкий и настойчивый стук в дверь, следователь поторопился одеться, чтобы лишний раз не выставлять на обозрение свои повреждения. На пороге его дожидался Николай Васильевич, почему-то в одной крылатке, накинутой поверх исподнего, босиком и с растрёпанными волосами.       — Яков П-петрович, — небесно-голубые глаза вцепились в лицо следователя, — у меня опять было видение… как вчера.       Гуро с интересом рассматривал небрежный, будто только со сна, вид писаря и ловил себя на мысли, что Николаю чертовски идёт такая небрежность. Он выглядит домашним, беззащитным, без вечных барьеров, которыми стремится оградиться от всех людей.       — Зайдите, Николай Васильевич, нечего в дверях стоять, — сказал он, делая приглашающий жест рукой, — вон какой сквозняк, простынете.       — Спасибо, — смущённо ответил Гоголь, только сейчас понимая, насколько неприлично было явиться к начальнику в столь неподобающем виде, и поплотнее стянул полы крылатки, чтобы прикрыть ночную рубашку.       — Итак, милый мой, что же вам привиделось? — Яков Петрович доброжелательно улыбнулся в своей манере и подвинул стул. — Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет.       Недоверчиво поглядывая на следователя, словно боясь, что тот уберёт стул, когда он будет садиться, Гоголь аккуратно опускается на предложенное место. Гуро остаётся стоять перед ним, ожидая разъяснений. Николай смотрит снизу вверх, затравленно, и ощущает трепет.       «На смех поднимет», — думает писарь. Кажется, что все внутренности охватывает спазм, заставляющий их свернуться, но это лишь следствие страха.       — Я был у запруды, — почти шепчет он, — Оксана просила помочь ей отыскать чужую…       Бровь Гуро взметнулась вверх, выражая крайнее удивление.       — Позвольте узнать, что значит «чужая»? — мужчина чуть склонился над Николаем, внимательно ожидая ответа.       — Чужая причинила Оксане много страданий, она скрывалась в кругу, среди утопленниц, — голос Николая Васильевича вдруг задрожал. — Они разорвали её, Яков Петрович…       Он почти закричал «разорвали» и нервное напряжение разрешилось слезами, которые Николай уже не мог сдержать, только тёр глаза руками. Сначала одна, затем вторая капля сбегает по щеке, просочившись меж пальцами и вот уже влажные дорожки пересекли его лицо.       Яков Петрович на мгновение замирает, не сразу осознавая происходящее, он никак не ожидал увидеть Гоголя плачущим. Молодой человек явно был на грани истерики. В следующую секунду он подходит ближе и, повинуясь порыву, прижимает голову Николая к своему плечу. Гуро чувствует дрожь его тела, как быстро его дыхание и улавливает тихие, всё ещё сдерживаемые, всхлипы. Руки сами собой обнимают писаря и гладят по спине, утешая.       — Ну что же вы, Коленька… Николай Васильевич, — невозможно спокойно смотреть как плачет человек, а уж тем более, когда этот самый человек небезразличен, — здесь вам нечего бояться.       Гоголь наконец убирает ладони от лица и смотрит на Якова Петровича влажными, подёрнутыми дымкой слёз глазами, обрамлёнными мокрыми ресницами. Ему стыдно за то, что он не смог сдержаться и невыносимо больно за себя, за убитых девушек и даже за несчастную Оксану.       — Яков Петрович, мы должны найти того, кто это сделал с ними, — горячечным шёпотом говорит Гоголь.       Мужчина всё ещё сжимает плечи Николая, но уже разомкнув тесные объятия как того требуют приличия. Сейчас он не может уследить за мыслями гениального, ранимого и невероятно сильного юноши, поэтому просто говорит:       — Иначе быть не может и не будет.       Николай Васильевич с благодарностью смотрит на него, боязливо перехватывая руку Гуро, собираясь не то пожать, не то поцеловать изящную ладонь. Четыре тонких, потемневших от засохшей крови, полоски выглядывают из-под кипенно-белого манжета. Гоголь наклоняется, с минуту пристально разглядывая царапину, бесцеремонно отодвинув край ткани. Яков Петрович молчит, обдумывая как объяснить всё на этот раз. Николай поднимает посерьёзневший взгляд и, уже вполне овладев собой, спрашивает:       — Что это, Яков Петрович?       — Всему своё время, Николай Васильевич, — спокойным тоном отвечает мужчина, ненавязчиво вынимая руку из прохладной ладони писателя и опуская манжет, — скоро узнаете…       «Совсем как Оксана говорит», — невольно отмечает Николай, хмурясь из-за того, что Яков Петрович снова скрывает от него какие-то немаловажные, по его мнению, обстоятельства.       — А сейчас, голубчик, ступайте к себе, оденьтесь, выпейте чайку, — Гуро поднялся и немного отошёл от него, — впрочем, чаю можете выпить у меня.       Растерянно смотря по сторонам, Гоголь покинул его комнату, два раза уронив крылатку по дороге к двери. С каждым разом всё больше смущаясь. А Яков Петрович не упустил ни одного момента полюбоваться его ладной фигурой в одном исподнем и шелковистой кожей.       «Ах, до чего хорош», — мысленно вздохнул Гуро, провожая Николая Васильевича взглядом.       Не более чем через час они очутились возле мельницы. Погода была серая и промозглая, по-осеннему холодный утренний воздух заставлял поёжиться и запахнуться покрепче.       Проголодавшийся следователь понемногу начинал терять терпение, особенно после того как они во второй раз вернулись на место, с которого начались поиски. К тому же, Гуро не понимал, что конкретно они ищут.       «Похоже на этот раз ему приснился обыкновенный кошмар», — подумал мужчина.       Однако рука, уже через пару минут найденная в траве, убедила его в обратном. Они вернулись в деревню, где их ждал неприятный и страшный сюрприз в виде Ганны. Николай Васильевич даже не успел испугаться, когда руки ведьмы мёртвой хваткой вцепились в его горло. А вот Гуро почувствовал как кровь стынет в жилах. Это уже не было шуткой, оживший кошмар грозил погубить Гоголя.       Яков Петрович не мог поступить иначе, он кинулся спасать своего писаря. Не боясь за себя, думая только о Николае. Никакого задержания, Гуро сразу решил убить ведьму, пока она не причинила ещё больше вреда. Непродолжительная борьба, попытка высвободить клинок не увенчалась успехом, в следующее мгновение он падает на крышу сарая, а затем проваливается вниз.       Оставшись один, Гоголь думает, что это конец. Сейчас ведьма задушит его, перед глазами сгущается темнота, воздуха отчаянно не хватает, но звук выстрела, похожий на раскат грома, возвращает его в реальность. Отвратительная дыра, рваная и кровавая, теперь красуется перед ним и сквозь неё Николай Васильевич видит Бинха.       «Яков Петрович», — в голове запоздало проносится невысказанный крик.       Словно в ответ на его мысли, дверь сарая распахивается и являет следователя, живого и… насчёт невредимого Николай ещё не знает. Судя по тому, что Гуро держится за руку, согнувшись от боли, досталось ему сильно. Он находит в себе силы засмеяться, но Гоголь всё ещё опасается за его состояние.       — Какой пассаж, господа, — говорит Яков Петрович и смотрит на Николая, радуясь, что тот не пострадал.       В первый и, возможно, последний раз Гуро испытывает благодарность к Бинху, который так вовремя вмешался. Мужчина старается гнать от себя мысли, что могло случиться, если бы не меткий выстрел Александра Христофоровича.       Николай Васильевич хотел было подойти к следователю, помочь ему подняться, да и стоило послать за доктором. Вдруг какие переломы и ушибы обнаружатся.       — Думаю, нам следует осмотреть её дом, — заключает очевидное Бинх.       — Несомненно, — хрипло, морщась от боли соглашается Гуро.       Гоголь не выдерживает и подбегает к мужчине, присаживаясь перед ним на корточки. Он не знает, что делать, как помочь, и просто кладёт ладонь на руку, за которую до сих пор держится Гуро. Николай Васильевич не думает о том, как это выглядит со стороны, аккуратно, чтобы не причинить боли поглаживает руку следователя от кисти до локтя. Он поднимает обеспокоенный взгляд, сталкиваясь с чёрными глазами Гуро.       — Як-ков П-петрович, — дрожащим от волнения голосом, — очень болит?       До него со всей резкостью и беспощадностью доходит непозволительность собственного поведения, двусмысленность, которая наверняка замечена Бинхом — всё это заставляет его испытать страх и стыд. Но он не отводит взгляд от лица Гуро, по-прежнему переживая за его состояние больше, чем за то, что подумает Бинх.       Боль притупляется, отходит на второй план, уступая место голубым, как прохладный ручей в жаркий день, глазам. Удивительно, сколько всего можно прочитать в ясных очах писателя, волнение, смущение, нежность и преданность. Яков Петрович замирает, боясь спугнуть Гоголя, но нужно что-то делать, нельзя вести себя так при посторонних. Николай только что пережил сильное потрясение, поэтому не до конца осознаёт происходящее и не контролирует эмоции. Да и сам Гуро не хочет противиться этой первой, робкой ласке. Мужчина понимает, что готов отдать многое за несмелые поглаживания по руке, за чистую синеву бездонных глаз и отдать всё за возможность прикоснуться к нежной, молочной коже.       Время густеет, превращается в вязкую массу. Здоровая рука следователя уже тянется к бархатной щеке, чтобы приласкать в ответ, но предупредительно останавливается.       — Александр Христофорович, — поворачивая голову в сторону Бинха, — можете начать осмотр дома.       — Может быть вам врач нужен, Яков Петрович? — интересуется Бинх, с сомнением глядя на Гоголя, который всё ещё не отпустил руку Гуро.       — Что ж, пригласите, — на секунду задумавшись, отвечает следователь, — я буду на постоялом дворе.       Наконец Бинх уходит со странной ухмылкой, покачивая головой. Ладонь Гуро ложится на прохладную щёку, большой палец легонько поглаживает скулу. Николай резко втягивает воздух, и, кажется, готов застонать на выдохе от этой незатейливой ласки. В хрустально-голубых глазах мелькает откровенное обожание. Гоголь подставляется под тёплую ладонь, потираясь об неё, совсем как бездомный щенок тянется за лаской хозяина. Он сладко жмурится, не в силах сдержать улыбку. Куда только девалась застенчивость?       Гуро любуется им, наслаждается ощущением шёлковой кожи, которая постепенно приобретает оттенок чайной розы под пальцами, волосы Николая щекочут запястье. Мужчина готов просидеть вот так целую вечность, но отдаёт себе отчёт, что их могут увидеть. Решение приходит само собой.       — Ну что, Николай Васильевич, пойдём? — как он ни старался смягчить тон, Гоголь всё равно вздрогнул, широко распахивая свои невозможные глаза.       — Куда? — тихо спрашивает он, но по взгляду уже понятно, что Николай пойдёт за ним куда угодно.       — Ну не на мельницу же, душа моя, — голос с саркастичными, дразнящими нотками приводит писаря в смятение, волнение и восторг одновременно.       Понемногу приходя в себя, Гоголь заливается румянцем, пока они идут на постоялый двор. Он думает, что Яков Петрович принял его за сумасшедшего и счёл за благо подыграть. Или того хуже, смеётся над ним, вон как глаза улыбаются, будто изнутри горят, прожигают. Николай вздрагивает, подавившись вдохом.       — Что это вы, голубчик? — с нескрываемым любопытством спрашивает Гуро.       Мужчина видит тень беспокойства и паники на лице Николая. Он догадывается о сомнениях и бесконечной борьбе, идущей в голове писателя. Нелегко вот так сразу принять чувства, которые не совсем вписываются в круг обыденных вещей.       Гоголь не отвечает, лишь плотнее запахивает крылатку, опуская взгляд под ноги, на неказистую, грязную слякоть дороги. Первый порыв не угас, а лишь отступил под гнётом мнимых моральных обязательств. Николай не хочет признаться себе, что в душе он со всей страстью отдался Гуро, яркие, непотребные картинки уже не раз мелькали перед глазами, вот и сейчас жаркие объятия и ласковые руки представляются ему как сон наяву.       Когда они доходят до комнаты Гоголя, а Яков Петрович останавливает выбор на ней потому, что она первая — ближайшая, он заталкивает Николая внутрь. Писатель приходит в себя, ощущая тёплые, почти горячие пальцы, которые гладят его лицо, шею, забираются под ворот рубашки, расстёгивая пуговицы, останавливаются, чтобы провести по выдающейся ключичной косточке.       — Яков Петрович… — выдыхает, когда руки забираются под ткань рубашки, оглаживают обнажённую грудь, а сухие и тёплые губы касаются шеи.       Он уже не пытается возразить, нет смысла отрицать, что ему нравится происходящее, он млеет от прикосновений и лёгких, осторожных поцелуев. Такая осторожность дорого обходится Гуро, ведь ему не хочется медлить ни одной минуты. Ему хочется сорвать всю одежду с такого желанного, дьявольски прекрасного тела и одним резким движением войти в него, сделать его своим, чтобы Николай раз и навсегда понял, кому отныне принадлежит.       Но он сдерживается, им движет не только слепая страсть, сердце сжимается, когда перед ним распахиваются небесно-голубые глаза, с безбожно расширенными зрачками и расфокусированным взглядом. Доверчивые, светлые, он влюблён в них, влюблён в эту прекрасную, ищущую тепла и нежности, душу.       — Николай Васильевич, любовь моя, — последние слова заставляют Гоголя поражённо смотреть на него, не веря своим ушам, — живёте и не представляете себе, как вы красивы.       Крылатка, рубашка и жилетка Николая бесформенным ворохом остаются на полу у двери. Гуро оттесняет его к постели, и едва голова писаря касается прохладной ткани, накрывает потрескавшиеся, нетерпеливо облизанные губы поцелуем. Руки Гоголя ложатся на спину Якова Петровича и сильнее прижимают его к себе.       Николай успевает подумать, что ни с кем и никогда ему не было так хорошо. Он стонет в коньячно-терпкие губы, когда Гуро раздвигает его ноги коленом, то ли специально, то ли нечаянно задевая ощутимое возбуждение бедром. Мужчина отстраняется с довольной улыбкой, снимает одежду под жадным, голодным взглядом Николая. Возвращается к нему, выцеловывая затейливые узоры на груди и шее так, что белая кожа идёт пунцовыми пятнами.       У Гоголя темнеет перед глазами от удовольствия и неудовлетворённости, он постанывает, пожалуй, слишком громко, хаотично гладя и царапая спину Якова Петровича. Вжимается в него всем телом, прося о большем, нетерпеливо потирается о его бедро. Сжалившись, Гуро избавляет его от штанов и белья, отбрасывая одежду на пол. Якиму придётся основательно постараться, чтобы привести в порядок костюм барина.       — Тише, душа моя, — Гуро запечатывает особенно громкий стон поцелуем, он уже не в силах справиться с возбуждением, да и Николай мечется под ним, доведённый до предела дразнящими ласками. — Погодите, Николай Васильевич, вам больно будет… эдак не пойдёт… — отстраняется, садясь меж стройных, разведённых в стороны, ног.       — Нет ли у вас, голубчик, крема? — ехидно спрашивает мужчина, а Гоголь непонимающе смотрит на него, дивясь, откуда только берётся терпение. — Не утруждайтесь, вижу, — проследив за взглядом Николая, Яков Петрович берёт со стола маленькую закрытую скляночку и быстро снимает крышку, зачерпывая пальцами ароматную субстанцию. Гуро очень интересно, откуда у писаря взялся дорогущий крем, столь популярный у модниц и модников Петербурга, но выяснять это в данный момент он не собирался.       — Миндальное масло, воск… — констатирует Яков Петрович, принюхиваясь к крему.       — Яков Петрович, пожалуйста, — робко просит Николай; слушать как Гуро анализирует состав крема, сидя рядом, абсолютно голый — выше его сил, — смилуйтесь, я больше не могу.       Он отчаянно краснеет, отводя взгляд от пылающих чёрных глаз. Гуро перестаёт дразнить и возвращается к Николаю, даря тягучий поцелуй и аккуратно подготавливая его. Когда тот начинает подаваться, насаживаясь на пальцы, давясь собственными стонами, похожими на жалобное поскуливание, Гуро медленно входит в узкое, пылающее жаром тело и сжимает зубы, чтобы не начать двигаться быстрее.       Николай стискивает его плечи пальцами, зажмурившись от болезненных ощущений. Яков Петрович держится из последних сил, но останавливается, давая возможность отдышаться и привыкнуть. Склоняясь над влажно блестящим, покрасневшим лицом писателя, Гуро накрывает его лоб губами, оставляя лёгкий поцелуй.       Спустя несколько мгновений, Гоголь подаётся ближе, до конца принимая его в себя и на выдохе распахивает глаза, зрачок почти затопил радужку. Он видит сдержанное лицо Гуро и как дрожит пострадавшая при падении рука под тяжестью веса, понимая, что он осторожничает, боясь причинить боль. Теперь он может поверить, что Яков Петрович способен полюбить его, робкого, неразговорчивого, боящегося всех и вся вокруг.       — Яков Петрович, я люблю вас, — полувопросительно говорит он, словно делая для себя открытие всей жизни.       В ответ Гуро снова целует его, размыкая податливые губы языком, и начинает двигаться, идеально вычисляя нужный угол. Удовольствие прошивает тело Николая, он дрожит, покрываясь мурашками, подгибает пальцы ног, с каждым толчком усиливая стоны. Яков Петрович заглушает их, пока хватает воздуха, а потом размыкает поцелуй и Гоголь утыкается ртом ему в плечо.       — Коленька, сладкий мой, — шепчет Гуро, ускоряя темп и чувствуя приближение конца, как жаль, что это острое удовольствие не может длиться вечно.       Николай кончает первым, не прикасаясь к себе. Бездна поглощает его и последнее, что он успевает уловить в ускользающей реальности — тёмные, пламенные глаза Якова Петровича. Мужчина делает пару быстрых размашистых толчков и следует за ним, изливаясь в расслабленное тело.       Они не успевают восстановить дыхание, когда в коридоре становятся слышны тяжёлые шаги, голоса, а затем и стук, где-то совсем рядом. Гуро сразу же понимает, что стучат в дверь его комнаты и выпутывается из объятий Николая. Ему не хочется оставлять своего мальчика, но настойчивость званых гостей заставляет поступить вопреки желанию.       — Яков Петрович! — слышится крик Тесака за дверью.       «Хорошо, что не додумались завалиться сюда всей честной компанией», — думает Гуро, быстро поднимаясь с постели.       — Яков Петрович, а как же вы пройдёте? — испуганно шепчет Николай, натягивая одеяло почти до самого носа.       У него нет времени на оправдания или раздумья, поэтому Гуро решает сказать как есть.       — Улиткой обернусь и перемещусь в комнату, благо второй костюм имеется, — улыбается он, — а то пришлось бы голым гостей встречать.       Сначала Гоголь ничего не понимает, затем принимает его слова за шутку, но потом шестым чувством ощущает, что сказанное абсолютно серьёзно. Глаза полезли на лоб от удивления, а рот беззвучно открылся и закрылся, не высказав вопроса, повисшего на языке: «как?»       — Не волнуйтесь, голубчик, — Яков Петрович понимает, что на голову писателя сегодня и так выпало немало потрясений, — я потом вам всё объясню, а сейчас соберите мои вещи, спрячьте, так, чтоб Яким не нашёл, и отправляйтесь к Бинху в дом Ганны.       Следователь отошёл от кровати и исчез на глазах изумлённого Гоголя, который с трудом подавил желание перекреститься (как учили Яким и матушка) и спрятаться под одеяло с головой. Если бы не алые отметины на коже и приятная опустошённость внутри, он бы решил, что всё произошедшее — очередной сон. Николай прикладывает ладони к горящим щекам и какое-то время сидит без движения, а перед глазами рисуется жгучий, проникающий в самую душу взгляд Гуро. И против воли в памяти всплывают сильные, нежные руки, пламенные объятия и поцелуи, жаркие, бесстыдные, желанные.       Гоголь встряхивает головой, прогоняя возбуждающие, вызывающие краску стыда картины. Одевшись и расчесав спутанные, взлохмаченные волосы, он, следуя совету Якова Петровича, собирает его одежду, разбросанную по полу. Николай берёт в руки немного мятую рубашку Гуро и не может удержаться от соблазна — прижимает ткань к лицу, вдыхая запах мужчины. Ему было мало минут, проведённых с Яковом, хотелось вдоволь надышаться пьянящим ароматом, который дарил ощущение спокойствия, безопасности и собственной нужности.       Он свернул одежду в какой-то неаккуратный ком, при виде которого Яков Петрович несомненно ужаснётся, так как сам привык складывать вещи без преувеличения идеально. Проходя по коридору, Гоголь слышит голоса в комнате следователя, но не решается заглянуть. Кажется, если сейчас он увидит Гуро, тем более при посторонних, то выдаст их своим лихорадочным румянцем и горячечно блестящими глазами. Поэтому он скорым шагом идёт к дому Ганны, чтобы не вызвать подозрений.       В деревянном строении, больше напоминающем сарай, находится много интересного. Атрибуты колдовской жизни встречаются на каждом шагу, даже свисают с потолка.       — Порошки непонятные, колдовские похоже, — говорит Тесак, рассматривая и принюхиваясь к содержимому баночек.       Николай производит опись, с опаской поглядывая по сторонам. Вообще его удивляет, как можно запросто нюхать неизвестные вещества. Кто знает, быть может Ганна припасла в одной из банок какой-нибудь ядовитый порошок.       От неприятных мыслей его отвлекает приход Гуро. Мужчина выглядит безупречно и уверенно, будто бы ничего не произошло. Только вот повреждённая рука зафиксирована платком и Николай не может не спросить:       — Как вы, Яков Петрович?       — Ничего себе, — беспечно отвечает следователь, окидывая Николая взглядом, проверяя на предмет улик и удовлетворённо заключая, что вид писаря ничем не выдаёт произошедшего. Ну, разве что, щёки грозятся порозоветь, так ведь в темноте никто и не заметит.       Несмотря на испытанное менее часа назад удовольствие обладать желанным телом, Гуро испытывает жгучую потребность завладеть им снова. Николай, слишком застенчивый и погружённый в свои мысли, не замечает его голодного взгляда. Он думает, что рука Якова Петровича пострадала ещё сильнее, когда они… он пытается подобрать правильное определение, но на ум приходят откровенные пошлости и Николай гонит от себя неуместные мысли.       Алый, будто начертанный свежей кровью, знак вызывает живой интерес писаря.       Зачем он здесь? — думает Гоголь, изучая незатейливый узор глазами. — Это как-то связано с всадником, наверняка Ганна помогала ему.       Яков Петрович приходит к тем же выводам. Потустороннее происхождение дела всё явственней проступает наружу. Что-то подсказывает следователю, это только начало — ниточка, за которую нужно потянуть и клубок будет размотан, рано или поздно. Только вот никто не гарантирует, что они не пострадают в процессе «распутывания». Гуро не боится за себя, бывал в передрягах похуже, не впервые имеет дело с нечистью, но Николай — от одной мысли, что с ним может случиться, по телу пробегает волна страха.       «Может быть отправить его в Петербург», — думает мужчина, пока они прогуливаясь идут по дороге. — «Всадник, всадник, всадник… кто же ты?»       Николай Васильевич идёт молча, время от времени посматривая на Гуро, так, чтобы тот не заметил. В его душу вновь закрадываются сомнения по поводу того, что случилось между ними. Глядя на сдержанного и задумчивого Якова Петровича, на его строго поджатые губы, никак нельзя поверить в жаркие поцелуи, которые сводили с ума и дарили неземное блаженство пару часов назад.       — Яков Петрович… — Гоголь ещё не придумал, что спросить, просто захотелось ощутить присутствие живого человека рядом.       Гуро выныривает из своих тяжёлых мыслей как из вязкого болота и смотрит на Николая. Ясные голубые топазы доверчиво, с какой-то вселенской грустью жадно ловят его взгляд. Мужчина оглядывается — дорога пустынна, нет никого, кто мог бы увидеть их сейчас.       — Простите, душа моя, — глубоким и тёплым голосом говорит он, — я завтра же отошлю вас в Петербург, Николай Васильевич.       С минуту Гоголь непонимающе-удивлённо смотрит на Гуро, всё больше расстраиваясь и досадуя на треклятые припадки и кошмары. Ведь следователь несомненно принял такое решение из-за них. Но быть может не всё потеряно и можно побороться за себя, терять-то ему всё равно нечего. Николай набирается решимости и в волнении выдаёт:       — Яков Петрович, я буду контролировать свои припадки, — писатель останавливается прямо перед ним, почти касаясь Гуро руками, — клянусь и уверяю вас, что моё состояние больше не повредит де...       Он смущается и замолкает, когда Яков Петрович ловит его за запястье, хочет отдёрнуть руку. Мужчина, словно предугадывая его намерение, прижимает Николая к себе, освобождённой от перевязи, пострадавшей рукой, в которой крепко зажата трость. Её твёрдый набалдашник утыкается в поясницу писателя, ощутимо, но не так сильно, чтобы причинить боль.       — Глупости говорите, Коленька, — от этого мурлычущего «Коленька» по спине Гоголя пробегают мурашки, он вздрагивает в тесных объятиях и мучительно краснеет. — Дело это ничем хорошим обернуться не может, слишком опасно, я не имею права, не собираюсь подвергать вашу жизнь риску, — говорит Гуро, не отрывая пылающего взгляда от лица писаря.       Гоголь немного успокаивается, понимая, что его припадки здесь не при чём. А уж с опасностями они справятся, вместе преодолеют, иначе и быть не может. В глазах Николая отражается решимость.       — Нет, Яков Петрович, никуда я не поеду, — Гуро усмехается, слегка качнув головой, он и не ожидал другого, — я вас здесь одного не оставлю.       Мимолётная улыбка освещает лицо следователя, а в карих очах зажигается озорство.       — Так это что ж получается, Николай Васильевич? Неподчинение приказу начальства?       Гуро не даёт ему опомниться и тянет руку Гоголя к своим губам, целует изящные, непозволительно холодные пальцы, согревает дыханием. Кто знает, в Петербурге с ним может случиться что-нибудь похуже, опасных приключений в столице тоже немало. Лучше оставить его здесь, под своим контролем.       У Николая подкашиваются ноги, если бы следователь не поддерживал его, он бы точно упал. Тёплые сухие губы и взгляд, угольно-чёрный, дьявольский так и манит придвинуться ещё ближе, поцеловать. И Гоголь повинуется, словно под гипнозом подаётся вперёд и прижимается к губам мужчины.       Яков Петрович невольно отмечает, что губы Николая напоминают ему вкус печёных яблок с корицей, блаженство, верх гедонистического наслаждения. Он перехватывает инициативу и углубляет поцелуй, едва сдерживаясь, чтобы не прикусить сладкую, горячую, по сравнению с ладонью, губу. Николай постанывает в поцелуй, теряясь в ощущениях и совершенно забывая, где они находятся. Однако Гуро, никогда, ну почти никогда не теряющий самообладания отстраняется от него, напоследок проводя рукой, затянутой в перчатку, по щеке писаря. Николай распахивает глаза, возвращаясь в реальность. А реальность такова, что они стоят посреди дороги, бесстыдно лаская друг друга.       — Погодите, любовь моя, — говорит Яков Петрович, запахивая крылатку Николая, писарь снова краснеет, понимая, что Гуро заметил его возбуждение, — боюсь местные нравы недалеко ушли от средневековья, как бы не сожгли или того хуже — донос отправят.       Гуро говорил всё это шутливым тоном, но Николаю вдруг стало не до смеха, холодок прокатился по вспотевшей спине. Он боязливо оглянулся в поисках мнимых соглядатаев.       — Николай Васильевич, голубчик, успокойтесь, — Яков Петрович подошёл к растерянному Гоголю и опустил ладонь на его плечо, — если бы здесь кто-то был, я бы не посмел к вам притронуться, положитесь на мой многолетний опыт слежки за преступниками.       Гоголь нервно усмехнулся:       «Действительно, преступники, лучше и не скажешь».       Они продолжили путь, направляясь на постоялый двор. Время плавно подходило к ужину, у самых дверей деревянного домика их поджидал Бинх. Мужчины обменялись парой любезностей, Николай же предпочёл погрузиться в себя, предоставляя поддержание разговора Якову Петровичу.       Спустя полчаса блуждания где-то на грани сна и яви, Гоголь вспомнил о словах следователя, предшествовавших его необъяснимому перемещению из одной комнаты в другую.       «Улитки? Причём здесь улитки?» — он чуть не задал возникший вопрос вслух, но краем взгляда зацепившись за Бинха, промолчал.       Темнота постепенно окутала пространство вокруг деревянного стола, за которым они разместились. Пламя свечи преображало все предметы и лица, окрашивая их в мягкие полутона, сглаживая малейшие недостатки. Даже воздух изменился, возвещая о скором приходе ночи, стал свежим, по-горному разреженным, немного сырым.       Николай Васильевич полулежал на стуле, апатично направив взгляд в сгустившуюся за кругом света темноту. Что-то таилось в ней, опасное, родом из первобытных, животных страхов. Он был не в силах отвести глаза, внутренне сжимаясь в ожидании появления того самого, пугающего и необъятного, неизвестного призрака родом из преисподней.       Тем временем Яков Петрович, донельзя уставший от общества Бинха и его бестолковой трескотни, любовался профилем и неприкрытой, будто нарочно выставленной напоказ, белой как хрупкая фарфоровая статуэтка шеей Николая. На нежной коже плясали отблески пламени, затеявшие танец с тенями.       — Никогда бы не подумал, что убийца — женщина, мне казалось он должен обладать огромной силой, — очередная бесполезная фраза ничуть не отвлекла следователя, он лишь на мгновение перевёл взгляд на Бинха и тут же вернулся к созерцанию прекрасного.       — Она ей обладала, я вас уверяю, — бесцветно бросил Гуро, более не слушая Александра Христофоровича.       -… Яков Петрович с нашей помощью, — услышав имя следователя, Николай впервые за всё время разговора очнулся и его взгляд вдруг приобрёл осмысленность, — поймал убийцу…       Гоголь посмотрел на Бинха, какое-то чувство подсказывало писателю, что дело ещё не закончено, всё не так просто. Он нашёл подтверждение своим мыслям в глубине чёрных глаз напротив, а ещё в них притаилась обжигающая страсть, тщательно подавляемая и не выдаваемая ничем, кроме этого пылающего желанием взгляда.       Яков Петрович понял, что Николай правильно расшифровал его тайное послание. Отказаться от ужина с Бинхом, сославшись на усталость, не составило никакого труда. На самом деле Гуро не собирался спать вовсе, он хотел провести ночь с Николаем, под аккомпанемент его восхитительных стонов и робких, заветных прикосновений, волнующих и возбуждающих как ничто на свете.       Попрощавшись с Александром Христофоровичем, они остались сидеть на улице. Яким заботливо и предупредительно заварил для них чай. Промозглый ночной холод заставил Николая неуютно поёжиться, обнимая пальцами тёплую кружку, а Яков Петрович лишь улыбнулся, искоса подглядывая за писарем.       — Да, холодная сегодня ночка, — сказал он, беззвучно отпивая крепкий чай, — но не беда, Николай Васильевич, я знаю как вас согреть.       Бедный Гоголь поперхнулся, разбрызгав капли по столу и пролив питьё на рукав. Он было подумал, что нечаянно уснул или ему послышалось, уставившись на следователя так, словно у того вдруг выросли рога. Гуро зачем-то подозвал к себе Якима, слуга внимательно выслушал мужчину, специально понизившего голос, чтобы Николай не услышал, кивнул и ушёл в дом.       Признаться честно, слово «согреть» не вызвало у Гоголя даже одного сколько-нибудь приличного помышления. Он так и остался сидеть, замерев на месте в ожидании дальнейших действий Гуро. Взгляд жгучих глаз заставил его нетерпеливо и нервно сглотнуть.       «Неужели прямо здесь решил…», — Николай не успел додумать своей откровенно-бесстыдной мысли, Яким появился в дверях, спускаясь по деревянным ступеням, а в руках у него был какой-то свёрток бордовой ткани, который по мере приближения к свету превращался в ярко-красный. Яким отдал свёрток следователю и, справившись, не будет ли ещё каких поручений, ушёл.       Писатель пытался понять, зачем Гуро понадобилась ткань, от любопытства он чуть подался вперёд, силясь разглядеть свёрток. Яков Петрович перехватил его взгляд и с трудом удержался от смеха.       Он поднялся со стула и мягкой кошачьей походкой направился к Гоголю как охотник подкрадывается к своей жертве, боясь спугнуть. Николай встряхивает головой, пытаясь прогнать от себя глупые сравнения вместе с непотребными фантазиями. Волосы каскадом ложатся на щёки, и он быстрым движением убирает прядки с лица.       Яков Петрович останавливается в паре сантиметров от Гоголя и элегантным жестом позволяет ткани распрямиться, принимая вид пальто. В следующее мгновение Гуро набрасывает его прямо на плечи Николая, который забыл как дышать и мысленно умер.       — Да-с, Николай Васильевич, с логикой у вас бывает затруднение, зато какое воображение, — Гуро делает жест рукой, по всей видимости обозначающий нечто колоссальное.       Николай опускает глаза, устыдившись грешных мыслей и не понимает, его только что похвалили или укололи. Но в этом весь Гуро, ни минуты без театральности, двусмысленных изречений и сарказма.       — Простите, Як-ков Петрович, — на выдохе выпаливает он, так и не решившись взглянуть на следователя.       Николая пугает собственная догадка, что Гуро может читать мысли. И сколько всего недозволенного он успел передумать рядом с ним. Если Яков Петрович слышал всё это, гореть Гоголю вечным пламенем стыда. В груди начинает трепетать, он чувствует себя обманутым, осмеянным — совершенно иррационально.       Всё время, пока в душе писателя разражается настоящая буря, Гуро стоит рядом, ухмыляясь как кот при виде миски сливок. Никаких мыслей он читать не умел, просто умел рассуждать логически, да и Гоголя понимал на уровне интуиции, и то не всегда. Нахохлившийся, уткнувшийся носом в воротник его пальто Николай производил впечатление стеснительной барышни. Мужчина и подумать не мог, что юный писатель близок к нервному срыву из-за нафантазированных идей, граничащих с манией преследования.       Наконец Гоголь не выдерживает и решает спросить его напрямую:       — Яков Петрович, вы мои мысли читаете?       Гуро удивлённо вскидывает брови, ещё не распрощавшись с ухмылкой.       — Помилуйте, голубчик, — он подходит ближе и кладёт руку на плечо Николая, — откуда такие странные выводы?       Гоголь теряется, вопрос застал его врасплох, и глаза, смотрящие прямо в него, кажется выворачивают все внутренности, пристально изучая опытным взглядом. Перед этим взором он всегда беззащитен, обнажён, так, что всю душу насквозь видно.       — Вы же сами сейчас, — он облизывает пересохшие от волнения губы, — сказали про логику… откуда вы знали, что я подумал?       Яков Петрович вздыхает, театрально закатывая глаза.       — Ну ей богу, как ребёнок, Николай Васильевич, — Гоголь обиженно поджимает губы, будто готовясь ответить что-нибудь едкое, — у вас же, душа моя, всё на лице написано, нужно только уметь читать.       Он расплывается в самодовольной улыбке, давая понять, что не всем дано это самое умение. Пламя свечи пляшет на угольках зрачков и они мерцают…       «Словно чёрные опалы», — думает Николай, заворожённо смотря на следователя. Однажды ему доводилось видеть этот невероятно прекрасный, колдовской красоты камень в коллекции одного графа, в чьём особняке произошло убийство. Переливы цвета заворожили его настолько, что цель приезда и само преступление совершенно вылетели из головы. Чем, разумеется, не преминул воспользоваться Ковлейский, разругав писаря в пух и прах абсолютно непечатными выражениями.       Слова Гуро немного успокоили его, он не мог не поверить единственному человеку, которому ещё можно было доверять среди мрака тайн, недосказанности и лжи. Николай мог не верить себе, но если он станет сомневаться в словах Якова Петровича, казалось, последний столп мироздания рухнет и погребёт его под собой вместе с обломками здравого смысла.       Тем временем Гуро, уставши стоять на ногах — день выдался суетный — присел на лавочку рядом с Николаем. Ему нравилось смотреть на точёный профиль писателя, похожий на алебастровое изваяние. Больше всего на свете сейчас хотелось прикоснуться к прохладной коже, а Яков Петрович знал, что она непременно прохладная, прикоснуться и провести пальцами от виска до подбородка, неспешно, заводя непослушные пряди за ухо, поцеловать, впитывая свежий как полевые цветы после дождя запах.       — Яков Петрович, — робко позвал Николай, будто бы Гуро был занят чтением важных материалов по делу, — а как вы переместились в комнату?.. сегодня днём.       — Ах это, — словно вспоминая о незначительной мелочи, отмахнулся следователь, — что ж, если вам так интересно, пожалуй, расскажу.       Любопытство отразилось на лице Гоголя, он придвинулся ближе к мужчине. Угол стола, разделявший их, остался единственным препятствием, которое, впрочем, не помешало Якову Петровичу соприкоснуться с ногой писателя, как бы случайно. Николай, увлечённый, предвкушающий падение завесы одной из окружающих его тайн, даже не заметил этого. Только спустя пару минут, когда приятное тепло стало проникать сквозь штанину, не веря себе, быстро взглянул вниз, наткнувшись на поджарую ногу, обтянутую дорогим сукном брюк, и почувствовал, что кровь бросилась в лицо и застучала, запульсировала под кожей шеи.       - …умел сколько себя помню, — Николай поёрзал на стуле, отгоняя неуместные мысли, с досадой осознавая, что прослушал начало фразы, — стоит мне превратиться в улитку и я могу пробраться куда душа пожелает. Очень ценный дар для следователя, — Гуро сверкнул глазами, — вы не находите, Николай Васильевич?       Писарь кивнул, сглатывая застрявший в горле ком удивления. Он хотел спросить, почему именно улитка. Самое мерзкое существо из всех на свете.       — Яков Петрович, а вы в своём… настоящем… человеческом обличии тоже можете? — слова мешались с мыслями, порой опережая их.       — Нет, Николай Васильевич, рад бы, но не умею, — ответил Гуро, бросая взгляд куда-то за плечо писаря, в непроглядную темноту диканьковской ночи.       Поразительное открытие всецело завладело разумом Гоголя. Он даже успел представить процесс превращения и невольно вздрогнул, дойдя до места, когда мужчина принимает облик улитки. Мгновенная догадка молнией вспыхнула в голове Николая. Он испуганно глянул на Якова Петровича и дрожащим от волнения голосом спросил:       — Так это я вас тогда… — он нахмурился, безуспешно подыскивая нужный глагол, — из окошка.?       Гуро вдруг рассмеялся, было непривычно видеть его таким. Казалось, что он наконец сбросил груз ответственности, на пару мгновений забыл о тяготеющей над ними опасности и расследовании. Николай смотрел на него с опаской, а затем растерянно улыбнулся, принимая эту невиданную доселе, только что открывшуюся сторону его характера. Ему понравился этот глубокий, гортанный смех, ласкающий слух своими гранями и переливами, как горная река, играющая алмазами.       — Да, душа моя золотая, — отсмеявшись, сказал Яков Петрович и взгляд его принял прежнее тёплое выражение, — вы меня два раза изволили выкинуть из вашего окошка.       Гоголь покраснел, наверное, в сотый раз за сутки. Рядом с Гуро ему постоянно приходилось испытывать смущение и неловкость, каждое слово, каждое движение и даже взгляд — всё приобретало иное значение. Наверное поэтому писателю поминутно хотелось просить прощения у Якова Петровича, вот и сейчас он не смог удержаться.       — Не за что вам извиняться, я сам виноват, — Гуро дотронулся до прохладной ладони Николая, — не предупредил вовремя.       Молодой писатель заворожённо следил за тонкими пальцами, легонько поглаживающими его руку. От них исходило приятное тепло, разливаясь по всему телу. Николай сладко зажмурился. Якову Петровичу очень нравилось как Гоголь откликается на малейшую безобидную ласку, так искренне, не скрывая удовольствия и радости, словно ребёнок, которому не хватает тепла и нежности. И он был готов подарить всю свою любовь и заботу, всё, что нерастраченным сокровищем лежало в его сердце, более не запертом на дюжину замков, Николаю… его родному Коленьке. Потому что заслужил. За все годы обид, несправедливой критики, непризнания, боли и одиночества заслужил.       — Яков П-петрович, — почти шепчет Гоголь, немного заикаясь от волнения, — а меня вы научить можете?       Ясный взгляд голубых очей робко скользнул по пьяной вишне глаз Гуро. За этот кристальный, по-детски невинный взор не жаль продать душу, не то что научить перемещениям в пространстве. Хоть мужчина и не вполне уверен в положительном исходе, попытаться всё равно стоит.       — Попробую, Николай Васильевич, но заранее обещать не могу, сами понимаете.       Для писателя уже одно согласие Гуро было вселенским счастьем. Он благодарно улыбнулся следователю и сразу же спрятал губы за воротник пальто.       — Что ж это вы, Яков Петрович, так припозднились, — послышался хрипловатый со сна голос Якима, который спускался с крыльца, — сами отдыху не знаете и барина вон спать не пущаете.       Николай густо покраснел, выдёргивая руку из-под пальцев Гуро. Пригревшаяся было ладонь вмиг ощутила зябкую прохладу и писатель поспешил спрятать её за пазуху. Следователь лишь усмехнулся, наблюдая за его манипуляциями.       «Стеснителен ровно настолько, насколько прекрасен», — промелькнуло в мыслях Гуро. Он поднялся с лавочки, потягиваясь, неспешно ответил Якиму, что, дескать, они уже обсудили все важные вопросы и барин волен идти спать.       Николай молчал, негодующе стиснув зубы, сверлил дыру где-то в районе переносицы слуги. В данный момент продажа татарам казалась слишком лёгким наказанием.       — Яким, Яким… ну кто тебя просил вмешиваться в наш с Яковом Петровичем разговор, — с плохо скрываемой злобой ворчал Гоголь, нарочно швыряя сапог подальше в угол, чтобы слуге пришлось его доставать.       — Не дело это, барин, чтобы по ночам сидеть на улице, холод какой, — возразил Яким, проверяя закрыто ли окно, — того и гляди заболеете, а мне потом лечи, выхаживай…       Его ворчание раздражало Николая всё сильнее. А уж простить разлуку с Гуро вовсе не представлялось возможным. Поэтому писатель не постеснялся послать Якима спать в самых нелестных выражениях, за что последний насупился и довольно громко захлопнул за собой дверь.       Гоголь вздохнул, чувствуя, что не сможет сомкнуть глаз. Навязчивые мысли о Якове Петровиче и его необыкновенной способности не давали ему покоя. Он несколько раз моргнул, стараясь прогнать возникшее прямо перед ним видение — обнажённого Гуро. Но оно никуда не делось. Тогда Николай приподнялся на постели, неверящим взглядом уставившись на подтянутую фигуру следователя, освещённую тусклым лунным светом.       Когда мужчина подошёл ближе и присел на край одеяла рядом с дрожащим от страха, волнения, предвкушения и желания писарем, тёплой рукой проводя по стылой щеке, Николай потянулся за спасительным теплом, уже не понимая, происходит ли это во сне или наяву. Он решил отдаться на волю случая, отдаться Якову Петровичу или видению, принявшему его облик — всё равно — лишь бы не ушёл, не оставил его одного скитаться в зловеще-холодной ночи.       — Коленька, душа моя, что же вы дрожите? — спросил мужчина, играя прядями упругих, чуть спутавшихся волос писателя.       Нет, этот голос не мог принадлежать никому другому, а значит всё наяву. Подумав так, Николай набрался смелости и ответил:       — А вы согрейте меня как обещали, — словно котёнок он неловко ткнулся в шею Гуро, притягивая его ближе, стыдясь собственных слов.       — Сами напросились, голубчик, — с улыбкой поясняет Яков Петрович в ответ на судорожный вздох Николая, вызванный чувственным укусом нежной кожи меж ключицей и шеей.       Мужчина отбрасывает одеяло, а затем ночную рубашку Гоголя и приникает губами к его груди, выцеловывая дорожку до впалого живота, согревая дыханием. Снова аромат яблочного пирога с корицей, смешанного с луговыми травами накрывает его. Ну не может человек так пахнуть, думает Яков Петрович, с наслаждением втягивая запах Николая.       Он не торопится, навёрстывая упущенное за недостатком времени днём: гладит плечи, плавно переходя к талии, сжимает бёдра, не до синяков, но так, чтобы Гоголь ощутил отголосок боли.       Николай мечется головой по подушке, выгибаясь в сильных и умелых руках. Ему слишком хорошо, кажется, что сознание вот-вот покинет его, но настойчивые поцелуи и боль от проникновения возвращают его в реальность. Гуро старается двигаться плавно, чтобы не причинить ещё больше дискомфорта. Но когда из груди Гоголя вырывается стон, полный невысказанной мольбы, сбрасывает оковы сдержанности и позволяет себе впечатывать распростёртое под ним тело в жалобно скрипящую старую кровать. Каждый толчок наполняет тело писателя острым удовольствием. Он шепчет что-то невразумительное, как помешанный, повторяет имя Якова, окончательно забывая о приличиях, стонет в одуряюще терпкие губы и просит глубже, сильнее. Его искусанное, исцелованное тело словно горит дьявольским огнём.       Шагнув за грань реальности, Николай оказывается в кромешной темноте, на мгновение его сковывает страх. Плохое предчувствие, весь вечер не покидавшее его, набрасывается с новыми силами. Испуганно озираясь по сторонам, Гоголь ищет Якова в сгущающемся мраке кошмара. Вдруг перед ним возникает Оксана. Она прижимается губами к лицу писателя и шепчет:       — Проснись, а то сгоришь, — голос, возникший из ниоткуда как и его обладательница, вырывает Гоголя из забытья.       Он открывает глаза, быстро вскакивает с постели, за долю секунды понимая, что происходит нечто ужасное. Его лихорадит от страха, отсутствие Якова Петровича в комнате не предвещает ничего хорошего. Пусть это был сон, но где же настоящий Гуро? Реальность превращается в самый жуткий кошмар, когда Николай видит сначала пылающий сарай, всадника, а затем мужчину, отчаянно сражающегося с воплощением зла.       Ему хотелось бы не верить глазам, но это Яков Петрович. Невозможно спутать его ни с кем другим, пусть даже зарево пожара слепит глаза. Сердце бьётся как сумасшедшее, пульс стучит в висках, а руки сами собой сжимаются в кулаки.       «Что мне сделать? Что мне сделать?» — только и думает он, а потом решает закричать, надеясь, что Гуро оставит всадника и выбежит из горящего сарая.       — Яков Петрович! — изо всех сил громко зовёт надрывающимся голосом.       Следователь оборачивается, бросая быстрый взгляд в его сторону. Гоголь замирает на месте, пригвождённый этим взглядом, который будто умоляет не вмешиваться. Снова и снова Гуро отражает удары всадника, металлический лязг стали разносится по округе. Николай понимает, что строение может обрушиться в любой момент и нужно вытащить Якова Петровича пока не поздно, бросается вперёд, но его перехватывают чьи-то руки. Огромная балка, объятая языками пламени срывается с потолка и падает прямо на то место, где стоял Гуро.       Всё внутри Николая надрывается, надламывается, если бы Тесак не держал его, он бы ворвался в пылающий сарай. И, если Якова Петровича больше нет, зачем ему оставаться здесь. Лучше сгореть вместе с ним. Не замечая как из горла вырываются стоны, а слёзы застилают глаза, градом стекая по щекам, он бьётся в руках, которые спасли его от бессмысленной смерти. Нет, он должен отомстить за смерть Гуро, во что бы то ни стало отомстить. Пусть весь потусторонний мир ополчится против него, Гоголь не пожалеет жизни, чтобы уничтожить того, кто погубил Якова.

***

      Остаток ночи Николай провёл в полузабытьи, просыпаясь от собственных криков, весь в слезах. Стоило закрыть глаза как перед ним возникал Гуро, живой и здоровый, но чаще виделся его изуродованный труп с чёрными дырами вместо глаз, а над ним вороны… кружатся, застилая всё небо. На крики прибегал Яким, стараясь успокоить барина, прикладывая влажную прохладную тряпку к его пылающему лбу. У Николая поднялась температура, он метался по простыням, сжимая ткань в побелевших пальцах.       Ближе к утру, когда ночная мгла сгустилась особенно сильно, Гоголь вновь увидел мавку. Она стояла перед ним, заинтересованно смотря ему в глаза. Писатель молча вытер лицо рукавом и тяжело вздохнул, усаживаясь на кровати.       — Почему ты раньше не сказала? — хриплым, но твёрдым голосом спросил он.       — Так не могла я, — пожимая плечами, ответила Оксана.       — А всадник, — Николай поморщился, затылок затопила тупая, ноющая боль, — всё ещё жив?       — Жив, вернётся скоро. Да и следователь твой тоже, — как бы нехотя проговорила мавка, отступая к окну.       Гоголь поднялся и на нетвёрдых ногах подошёл вплотную к ней. Поверить в чудесное спасение сразу было почти невозможно. Он подумал, что Оксана играет с ним, жестоко шутит над его горем и жгучая злоба вскипела в душе, тёмная, потусторонняя. Ореол чёрной мглы окутал голову Николая, превращая глаза в уголья.       — Врёшь, — зловещим, не своим голосом прошипел он, надвигаясь на мавку.       — Нет, Тёмный, — Оксана забилась в угол, на её бледном лице отразился испуг, — коли была бы жива, поклялась бы жизнью… Хочешь… расскажу тебе как он спасся? Только не губи, — взмолилась она.       Протянувши было руку, чтобы схватить её за шею, Гоголь остановился. Тьма вокруг него рассеялась, словно её и не было. Писатель даже не заметил метаморфозы, произошедшей с ним. Он бессильно опустился на стул и сцепил в замок дрожащие пальцы.       — Он успел сбежать, улиткой обернулся, — мавка опасливо глянула на Николая, — и в этой самой комнате был, пока ты по земле у сарая катался — душу рвал.       — Как мне поверить? — писатель сжал голову руками, склонившись над столом.       Отчаяние, боль и робкая надежда царапали его изнутри, разрывая на части. Неужели Гуро мог выжить в этом адском пламени? И как же чувство пустоты, свалившееся на Николая вместе с той балкой? Трудно поверить, что его утрата — очередная ложь. Страшно поверить, понимая, что беспощадный свет утра может развеять все надежды как прах по ветру.       Оксана успокоилась, видя что от Гоголя больше не исходит опасность, подошла и положила холодную ладонь на макушку.       — Вспомни, — вкрадчиво сказала мавка, — ведь пальто его на спинке стула висело, — Николай посмотрел на пустую перекладину, а затем обратно на Оксану и во взгляде его появился свет, — он забрал его.       — А что если это Яким отнести решил? — последние сомнения клещами цеплялись за разум.       — Нет, впрочем, можешь сам удостовериться, спросишь, — Оксана улыбнулась, растворяясь в зеркале за пару мгновений до первых лучей рассвета.       Николай сидел за столом, словно в бреду шепча:       — Пальто… улитка… жив, — как спасительное заклинание, которое непременно вернёт Гуро даже с того света.       Теперь он верит, Яков Петрович вернётся, не оставит его. Но быть может, нужно искать его? Гоголь поднимает голову, чтобы спросить у мавки — вдруг она знает, где сейчас находится Гуро — той уже и след простыл. С досадой писатель распахивает окно, впуская свежий воздух, хватает со стола листы рукописи, рвёт их на мелкие кусочки и выбрасывает на улицу. Ветер подхватывает куски бумаги, носит их по двору, рассеивая по жухлой траве, смешивая с пылью. Грустная улыбка дотрагивается до его искусанных, сухих губ — Гоголь видит улитку, ползущую по стеклу с наружной стороны. Он бережно отцепляет её от окна и сажает на ладонь.       — Яков Петрович? — несмело спрашивает он, смотря на втянувшего рожки моллюска.       Яким, услышавший шум открывающегося окна и пришедший убедиться, что с барином всё в порядке, так и замирает на месте с расширенными от ужаса глазами.       — Батюшки, с ума сошёл, — не удержавшись шепчет он и торопливо крестится, — что ж я барыне скажу?       Не замечая слуги, Николай усаживается на постель, натягивая на замёрзшие ноги одеяло и опускает перепуганную не меньше Якима улитку на подушку.       — Пальто… улитка… жив, — снова повторяет он, счастливо улыбается, дотрагиваясь до рожек моллюска.       — Барин, — с дрожью в голосе зовёт Яким.       Гоголь отрывает взгляд от рогатого гостя и смотрит на слугу.       — Как ты кстати, Яким. Принеси-ка мне с кухни капусты, тыквы или моркови, — глаза пожилого мужчины становятся ещё больше, — только не солёных, а свежих, да нарежь помельче.       На мгновение Николай задумывается, ласково смотря на улитку и продолжает, обращаясь непонятно к кому.       — Он же кушать любит, вечно о пользе завтраков твердит. Вот и позавтракаем, Яков Петрович.       — Господи, помилуй, — шепчет Яким, обливаясь холодным потом и выбегает за дверь.

***

      Через два дня в маленькой комнате писаря обитает уже тринадцать улиток, а спустя четыре — семнадцать, на пятый день Яким наконец заставляет местного доктора протрезветь и обсудить болезнь барина.       Яким побоялся обратиться к Александру Христофоровичу, ведь тот не разбираясь сошлёт Гоголя в Петербург, где его состояние может только ухудшиться. И теперь сидит за столом в плохо освещённой комнатушке Бомгарта, недоверчиво наблюдая за мутноватым взглядом медика.       — Так что вы говорите стряслось? — протирая очки куском старой тряпки спрашивает доктор.       — Я же вам объяснял третьего дни, — хмуро говорит Яким, — Николай Васильевич не то, чтобы всегда такой был… да, странности некоторые имелись, но у какого ж барина их нет?       — Вы мне лучше про симптомы расскажите, — Бомгарт зевает, едва прикрывая рот рукой.       — А что тут рассказывать, когда у него в комнате почти два десятка улиток живёт и все как одна Яковы Петровичи…       Доктор подаётся вперёд, заинтересовавшись, возвращает очки на нос.       — Да что вы говорите? Продолжайте, пожалуйста, какой исключительный случай.       — Барин их кормит с рук, точнее, я им с утра до вечера капусту с морковью заготавливаю, а он всё «слишком крупно», да «тухлятину эту сам есть будешь, а нам чего посвежее принеси», — процитировал слуга, сокрушённо склонив голову. — Он спит, они по его кровати ползают, бельё пачкают. И говорит с ними, на вы обращается! А давеча я хотел одну, особо противную, незаметно в окошко выкинуть, пока барин у Александра Христофоровича был, — Бомгарт слушал затаив дыхание, такого случая в его практике ещё не бывало.       — Так вот, взял я значит её и в окошко, а тут на беду Николай Васильевич по улице возвращался. Ну и увидел, — Яким отёр взмокший от воспоминаний лоб рукавом. — Вбежал в комнату и кричит: «ты что, сучий сын, удумал?» Схватил меня за кафтан, трясти начал и глазами яко безумный вращает… вот эдак, — Яким продемонстрировал, а Бомгарт с трудом удержался от смеха.       — Я тебя, — говорит, — самого сейчас в окно выброшу, не смей Якова Петровича трогать.       — Позвольте спросить, а кто такой этот Яков Петрович? Приходил я к нему руку лечить, когда он с крыши сарая свалился, да что-то не понял ничего, — Бомгарт поморщился, вспомнив как его тащили на постоялый двор и голова раскалывалась от похмелья. — И зачем он на сарай полез, извольте разъяснить.       — Покойничек-то, — вздохнул Яким, — следователем был петербургским, расследование вести сюда приехал, а тут значится ведьма его на сарай швырнула, когда он за барина моего вступился.       Бомгарт одобрительно кивнул.       — А тут ещё пожар этот… с него-то всё и началось. Сгорел Яков Петрович, а барин всё никак утешиться не может, вот и помешался сердешный, — Яким всхлипнул, смаргивая непрошенные слёзы.       «Ростил его ростил, сколько лет оберегал и как теперь быть, чем помочь?» — подумал слуга, утирая нос рукавом.       — Ну что ж, пожалуй, придётся мне осмотреть Николая Васильевича, надобно диагноз поставить, чтобы лечение начать, — Бомгарт поднялся с места, подходя к шкафу и выуживая из его недр бутыль горилки, — а пока, выпейте милейший, вам легче станет.       — Спасибо, батюшка, Леопольд Леопольдович, оно и правда получше с горилкой-то. Не откажусь, — ответил Яким, подставляя стакан.       — Так сколько, вы говорите, у него улиток? — задумчиво проговорил доктор.       — Целый табун, вот вам крест, — мужчина перекрестился, — целый табун Яковов Петровичей.       «Эх, славный супец бы вышел, давно французских блюд не едал, поди найди в этой глуши», — облизнувшись, подумал Бомгарт.       Тем временем Гуро, порядком уставший наблюдать за тем как Николай бродит по окрестностям Диканьки с несчастным и потерянным видом, решил навестить своего писаря. Каждый раз, стоило Гоголю выйти из дома, следователь отправлялся за ним, незаметно сопровождая в прогулках по лесу, навещал его ночью, спящего в окружении улиток.       «И как только не противно? — дивился Гуро, смотря как рогатый моллюск ползёт по ноге Николая. — Ведь терпеть их не мог».       Однако было приятно осознавать, что юноша так сильно любит его, что готов принять даже в самом мерзком виде. Хотя сам Яков Петрович любил Гоголя ничуть не меньше: выбежать на улицу, заслышав стук копыт призрачного коня, вступить в схватку с всадником, узнав, что тот пришёл за Николаем, и прогнать убийцу в ад — и всё это ради спасения любимого писаря. К сожалению, Гуро хорошо знал, всадник вернётся обратно и довольно скоро. Стоило подготовиться к встрече как следует, чтобы загнать нечисть восвояси раз и навсегда.       С такими мыслями мужчина переступил порог комнаты писателя и остановился, удивлённо наблюдая за Николаем, который, скрививши лицо, подносил к губам улитку, удобно расположившуюся на его ладони.       «Ну это уж слишком!» — мысленно возопил Гуро.       — Что ж, голубчик мой, не весел, буйну голову повесил? — с сардонической ухмылкой спросил он, подходя к Гоголю.       Писатель дёрнулся, выронив улитку из рук и посмотрел на следователя так, словно увидел привидение. Он замер, боясь сделать лишнее движение или вдох.       «Должно быть я сплю, да, так и есть!» — решил для себя Николай, но проверить всё же стоило. Он ущипнул себя за руку и тихонько ойкнул.       — Яков П-петрович, — Гоголь стрелой сорвался с места, едва не сбив мужчину с ног, — пожалуйста… пожалуйста, скажите, что это не сон.       Онемевшими пальцами Николай цеплялся за полы алого пальто, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Он втягивал запах, стараясь уловить малейшие намёки на нереальность Якова, но пряный, кофейно-коньячный аромат был прежним; смотрел в глаза, пристально, заплаканно и щемяще болезненно.       Всё это время Гуро позволял ощупывать и обнюхивать себя как музейный экспонат, проверяемый на подлинность придирчивым коллекционером. Ему не стоило торопить Николая, пусть убедится сам, слова и действия сейчас излишни. Но взгляд, доверчивый, неверящий и ранящий в самое сердце — его одного хватило, чтобы самообладание растрескалось на мелкие никчёмные кусочки. Мужчина сжал писаря в крепких объятиях, губами и носом зарываясь в привычно спутавшиеся волосы. Тело в его руках задрожало в новом приступе слёз, только теперь это были слёзы искренней радости, приносящие освобождение и покой, слёзы человека, сбросившего бремя утраты и вины.       — Не сон, счастье моё, я здесь, — охрипшим голосом отозвался Гуро. — Посмотри на меня, — он взял Николая за подбородок, — прости меня, Коленька…       — Если когда-нибудь ещё раз задумаете подобное — предупредите меня, — Гоголь облизнул пересохшие губы, — иначе в следующий раз вы найдёте мой труп… я хотел сгореть с вами в том сарае.       — Даже не смей говорить об этом, — сказал следователь, внутренне холодея от одной мысли о смерти Николая и поспешил поцеловать его, пока желанные, прекрасные уста не наговорили лишних слов.       Ввалившиеся в комнату, изрядно набравшиеся, Леопольд Леопольдович и Яким подумали, что у них началась белая горячка. Остолбенев от неожиданности они стояли у двери, во все глаза смотря на воскресшего Гуро, который жадно целовал Николая Васильевича, по-хозяйски прижимая его к себе. И в довершение сей картины, по полу ползали улитки, образовывая неровный круг у их ног.       — По-моему диагноз тут очевиден — diligitis, * — хмыкнув, комментирует Бомгарт.       — Пресвятая матерь божья, это можно вылечить? — шёпотом спрашивает Яким, косясь на доктора.       — Нет, решительно невозможно, — отвечает Леопольд Леопольдович и добавляет вполголоса, — Zum Glück oder zu Ärger, mal sehen**…