Длани Владыки

      528 г. правления Коадая, Диаман (граница между Денхерим и Элехе)       Мир трескался. Кацат о’Денхерим-арон явственно ощущал натяжение нитей, то, как само пространство содрогается, стягивается в единый узел, как реальность идет волнами и рябью, не выдерживая напряжения. Узел, все нити которого стягивались к Денхериму. Он чувствовал нарастающую пульсацию Источника, энергия которого тоже стягивалась в узел, концентрировала и будто затягивала в себя все вокруг. Словно скребла, снимала плоть с костей. Денхерим сражался.       От гарнизона Диаман до Денхерима — четыре ночных перехода или один зеркальный портал. Всего три такта крови, чтобы оказаться в эпицентре смещающейся реальности. Вернуться домой. Кацат застыл, будто и он был частью реальности — зеркально-неподвижной и отчаянно-болезненно крошащейся по краям. Слова-воля, слова-обещания. Он уже был на шаг ближе дозволенного.       Мир застыл. Целый такт реальность оставалась неподвижной. А потом зеркальная мозаичная гладь рассыпалась с тихим шелестом, впилась осколками в кожу, проникла в кровь, разнося их по телу с каждым вздохом. Они наполняли вены, прорастали сквозь них и разрывали тело на куски. Он сам — одно большое зеркало, которое в единый миг рассыпалось на части, что сейчас падали в бесконечную черноту. Пустота. Она всегда была где-то рядом, отделенная тонкой зеркальной пеленой реальности, но сейчас пустота наполняла собой мир, тянулась жадными черными пастями, вгрызалась в кости, шевелилась склизкими змеями там, где всего мгновения назад сияло солнце. Источник погас, и весь мир падал.       Где-то совсем рядом сама реальность сходила с ума и разворачивалась сотней новых осколков. Кацат не чувствовал этого. Весь его мир сосредоточился в крохотной, разросшейся до размеров вселенной пустоте. Лопались и рвались в клочья нити, связывающие его с реальностью, вытягивались, изворачивались и впивались снова, то выпивая досуха последние капли энергии, то наполняя отвратительной искаженной пульсацией, острыми осколками безумия, отвратительной мерзостью, сладкой и желанной, как глоток крови.       Зеркало пыталось родиться заново. Собраться из осколков, но каждый раз рассыпалось, оставляя лишь режущую боль, выворачивающую наизнанку само его существо. Денхерим пал. А вместе с ним из мозаики реальности выпадали целые куски, гасли и рассыпались пылью и стеклянной крошкой. Он чувствовал их все, каждый сегмент, что составлял раньше Денхерим-арон. Мир выцветал, обращаясь сплошным серым маревом, жадно тянущимся к последнему черно-белому осколку прежней реальности.       Пространство вокруг свернулось тугим клубком, перемешав стены и потолки, затянув камнем оконные проемы и перемолов в труху все, что случайно оказалось поблизости. Кацат шевельнулся, пытаясь выбраться из каменного кокона, в который обратился участок крепости вокруг него. Денхерим выжил, вернулся сладким и гнилостным привкусом безумия, отдался пульсацией в костях, принося с собой ранящие осколки знания. Они все еще были там. Черно-белая мозаика под серым маревом, жизнь-нежизнь, растянутая в вечность.       Стекло сильнее вгрызлось в тело, взорвалось под кожей мельчайшими частицами, растянулось мерцающей сетью, оставляя реальным только одно: найти. Вырвать с корнем и уничтожить то, что осмелилось причинить такую боль. Боль всегда обращалась яростью, а ярость требовала выхода. Кацат рухнул в зеркальный проход, ведомый лишь одним едва различимым запахом, тем, что был общим у его боли и его безумия. Кэль. Зов рассек реальность, отозвался эхом, даря направление. Цель. Что-то, отличное от пустоты.       Отсветы молний слепили глаза даже сквозь плотно закрытые ставни — свет находил щели в старых досках, проникал в них и исчезал раньше, чем можно было попытаться поймать его. Сухие грозы естественны в это время года. Раэхнарр о’Кэль-арон отвернулся от закрытого окна, безошибочно разворачиваясь на северо-восток. Вся ярость молний меркла по сравнению с той грозой, что бушевала над северным Денхеримом. Удушливая тяжесть плащом ложилась на плечи, пригибала к земле. Казалось, на целое мгновение мир перестал существовать, растворился в серебристо-зеленом сиянии, чтобы спустя секунду родиться заново. Пронзить криком ярости и боли, которым все живое приветствует свое рождение. Но он так и остался мертв. Серый предел дрожал, пытаясь принять в себя то, что ему не предназначалось, стонал, будто тоже на мгновение стал живым существом, а потом исторг обратно, мукой одарив каждого, кто в этот момент осмелился взглянуть в его сторону. Шелестящая волна с костяным перестуком накрыла все вокруг, выжигая и иссушая каждого, у кого не доставало воли сразиться с ней и доказать свое право на существование.       Волна отступала, оставляя после себя сотни мельчайших зеленых огоньков, мертвых глаз, напоминавших озера и звезды, сквозь которые мир казался залитым серой пеленой. Они пели, нашептывали и ластились силой к рукам, впивались отточенными иголочками боли, умирали — не жили — исчезали пеплом и прахом. Дарили силу. Гроза затихала.       Но густое, вязкое ощущение опасности не исчезло, лишь стало более четким, осязаемым. Приобрело неповторимый вкус и оттенок. Уникальность. Чужая давящая ярость отдавалась серым пеплом на языке и набросилась удавкой на шею, не позволяя шевельнуться, сдвинуться с места и уйти от неминуемого удара. Птица, завороженная змеей. Кэль не имели ничего общего ни со змеями, ни с птицами.       Пространство застыло, замерло в неестественном для вечно меняющегося и умирающего мира равновесии, а потом взорвалось сотней зеркальных осколков, острых концов призрачных копий, каждое из которых было отражением себя самого. Зеркальные копья Денхерим, пронзающие саму реальность, неудержимые ни щитами, ни прочной сталью доспехов. Хотя самым опасным всегда была внезапность появления. Если бы противник сдержал свою ярость… Серая взвесь костяной пыли поднялась в воздух, обращая все вокруг призрачным зыбким туманом. Раэхнарр не решился использовать Серые тропы — слишком непредсказуемым было пространство вокруг, но недавняя гроза подарила ему намного больше, чем желала. Сотни смертей, за которыми можно спрятать собственную жизнь.       Белый и серый, перевитый чернотой, столкнулся с зеленым и серебристым. Зеленое осыпалось прахом, стучал град стеклянных копий, бессмысленно разрезая пустоту. Размен. Они столкнулись выше и левее: тонкое копье Кацата лишь царапнувшее вороненую сталь доспеха, и широкий черный клинок Кэль, неожиданно легко нашедший брешь в обороне. Он не защищался. Гамбит?       Кацат тяжело дышал, каждым судорожным сокращением легких проталкивая сквозь себя искаженную пульсацию того, что когда-то давно — вчера — являлось сутью и сердцем, лилось холодом высокогорных родников и хрустальной прозрачностью зеркал. Он все еще тянулся вперед, заставляя реальность то застывать, то изгибаться и трескаться, повинуясь его воле. Она тянулась вслед за ним сотнями острых отражений, впивалась когтями в плоть и осыпалась стеклянной крошкой, бессмысленно хрустящей под чужим сапогом.       Капли черной, вязкой крови медленно стекали по пальцам, сливались с чернотой перчаток и отыскивали дорожки в сочленении доспехов. Глупое ранение, но еще более глупо не доводить дело до конца. Кацат — не южанин, чтобы обратить в оружие собственную кровь, но Денхерим всегда хватало касания. Пустота становилась нестерпимой. Он снова дернулся вперед, не обращая внимания на проникающую глубже сталь, пытаясь добраться наконец до горла противника, смешать свою кровь с такой же черной и вязкой, холодной, как подземные озера, и искрящейся, как звезды в водяной глади. Способна ли кровь хаэ Кэль заполнить пустоту? Ломалась в искажениях, рассыпалась черная сталь, смешиваясь в ранах с осколками зеркал. Глупо давать ему столько времени: два такта, целая вечность, чтобы изменить реальность. Мир — зеркальная мозаика, нужно только знать, как переставить осколки, чтобы поражение стало победой. Денхерим выжил. Но Денхерим пал. Расстояние, отделявшее Кацата от одного из тех, чей запах принес Денхериму безумие, обратилось миражом.       — Меня там не было, — слова-неслова легли на плечи шелестящим успокаивающим перестуком, остались сухой пылью на губах, больно царапнули, напоминая о возможностях. Арон всегда един, и отказ от его действий невозможно трактовать двояко. Но пустота требовала заполнения.       Реальность натянулась сильнее, так, что было отчетливо слышно, как искрятся, потрескивают ее нити, грозя оборваться в любой миг и обратить кусочек мира вокруг в водоворот холодной черноты, той самой, что так болезненно пульсировала внутри, разъедала кости и плоть и рвалась на свободу. Ногти царапнули по стали наплечника. Прошлись по коже, оставляя глубокие рваные борозды, когда могли бы вырвать сердце. Реальность — мозаика, а осколки бессмысленно кружились перед глазами. Слова все еще звучали, дразня надеждой и возможностью. Обещанием.       Энергия чужого Источника наполняла реальность медленно и неохотно, но даже она казалась желанней вывернутой наизнанку пульсации Денхерима. В холодных волнах чужой силы прятались звезды. Ледяные, колкие, ранящие сильнее любого стекла. Они падали в пустоту вязкими каплями черной крови, кружились вокруг, забираясь под кожу, обжигали прикосновением и смыкались над головой шелестящей волной. Пустота отступала, но вместо нее все заволакивала темнота.       Раэхнарр отшвырнул в сторону сломанный практически у самой рукояти клинок. Камень вокруг шел рябью, стены переплетались с потолком, и даже Серые тропы казались еще более зыбкими и нереальными, чем всегда. Денхерим искажали мир одним своим присутствием. Никто не осмеливался подпускать их настолько близко, чтобы допустить касание. Кэль редко следовали правилам.       Раэхнарр потянулся к Источнику, позволяя холодной, колкой с зеленовато-серым оттенком энергии разлиться вокруг него, шелестящим крылом укрывая зыбкую, колеблющуюся реальность. Он вслушивался в едва ощутимую чужую пульсацию, перебирал нити и струны собственной силы, отыскивая единственно верную комбинацию. Энергия текла, изменялась, переливалась всеми оттенками, пока не остались только черный и белый. Денхерим не различали иных цветов. Раэхнарр тяжело оперся спиной на стену, все также удерживая Кацата рядом с собой. Не выпуская из кокона своей-его силы. Пока это еще не полноценная связь, да и слова не были сказаны. Но разве в них дело? Капли густой темно-алой крови текли из царапин на лице, пачкали серебристо-белые волосы даэ севера, перемешивались с проклятой кровью Денхерим. Даже Кэль никогда не заменить Источник. Но сила Императоров простиралась намного дальше. Осталась самая малость — забрать ее. Когда подобные мелочи останавливали Кэль?