Скрипка Икуто

      Солнце медленно клонится к горизонту и теряет яркость, становясь мягко ало-красного оттенка. Когда звезда касается нижнего края безграничного горизонта, начинаются вечерние сумерки, что чрезвычайно быстро распространились по небоскату. Вблизи оно окрашивается в красные, желтые и оранжевые тона, а над противосолнечной частью горизонта появляется светлая, бледно окрашенная полоса. На другом крае тёмно-голубого неба появляется блеклый силуэт полнолуния. Настал конец рабочего дня. Бар значительно опустел, когда из помещения вышел последний посетитель. Гриллби твёрдой походкой вышел из-за стойки, закрыв входную дверь за вышедшим монстром, предварительно перевернув висевшую табличку на «закрыто» и удалился. Время в Сноудине тянется медленно, как и сама зимняя ночь. Элементаль аккуратно протирает поверхность стола, судорожно вздыхая и задумываясь о вечном: а зачем ему это всё? Не сказать, что его не устраивает своя работа. Скорее всего, наоборот, ведь Гриллби остается единственным живым пламенем в городе, готовый выслушать даже самую страшную тайну своего клиента, стараясь предотвратить его мрачное, подавленное состояние духа. Ему просто всё надоело. Старый, потрепанный временем бар, все те же знакомые стены, увешенные различными картинами из эпохи Возрождения. Хочется чего-то нового и ранее неизвестного для восприятия, но Гриллби не мог позволить себе этого из-за бюджета, даже являясь владельцем богоугодного заведения, которого знали все жители снежного городка. Проблема состояла из-за должников, ведь именно из-за них, у него иногда катастрофически не хватало денег даже для того, чтобы выслать своей дочери четверть из своей прибыли на ее дальнейшие обучение. Огненный элементаль молча глядит в окно, скрестив руки на уровне грудной клетки и рассматривая через стекло белоснежный снег, что небольшими хлопьями падает на землю. Он погружается в прострацию, медленно забывая о происходщем, и устало прикрывает веки, представляя, как его жена с теплотой обнимает усталого мужа, трепетно улыбаясь уголками рта. Гриллби тихо смеется, закрывая своей ладонью пол лица. Можно ли считать это искренним смехом в порыве полной грусти? Набираясь смелости, Гриллби достает из комода футляр из-под скрипки, открывая его и доставая музыкальный инструмент. Душа ноет. Ему больно. Эту боль не унять ни снадобьями, ни лекарствами, от неё не лечат врачи. Боль — та самая, от которой сердце разбивается на осколки, которые не соединить и не склеить. Это когда трудно дышать, потому каждый вдох и выдох отзываются стоном разбитого сердца. Для кого-то боль лишь минутное чувство, уколовшее на мгновение и тут же исчезнувшее. Кто-то живёт с ней всю жизнь и принимает её. И всё же нет человека, который не испытал бы горечи, подобно огненному элементалю. Музыка одинокой скрипки льется тише и прозрачней, словно ключ, бьющий из-под горы. О чем могла рассказывать скрипка? Почему она тревожна и на кого могла разгневаться? Она рассказывает о печальных временах, когда Гриллби был готов винить лишь одного себя, из-за смерти Хани. Кончилась она неожиданно, на полуслове смолкла скрипка, не выдохнув, а выкрикнув дикую боль. Но уже по своей воле, она взвилась выше, выше и с замирающей болью, затиснутым в зубы стоном оборвалась в поднебесье.