Гаюн

      — Вы, Александр Сергеевич, не стесняйтесь, спрашивайте. Отвечу настолько широко, насколько уполномочен, — сотрудник КГБ даже позволил себе ободряющую улыбку.       Олесь не знал его звания, обращаться было велено по имени-отчеству.       — Григорий Петрович, каковы критерии отбора?       — Так я же сказал — молодых, красивых. Три-четыре девушки, столько же юношей. Берите с геофака, вам так, в конце концов, удобнее, вы же проводили у них семинары, общались. Нужны добровольцы, так что сумейте заинтересовать.       — Чем? Поисками доломита?       — Ну да — доломит, гранит.       — А на деле?..       — На деле они и будут собирать образцы, вести съёмку… ну, всё, что у вас там и полагается. А ваша задача — просто наблюдать.       — За студентами?       — Да. Наблюдать, записывать, всё как учили. Александр Сергеевич, вы не переживайте. Вы — молодой агент, мы вас ценим, ничего представляющего реальную опасность поручать не стали бы.       — Не пойму, почему студенты…       — А вот это зря, вот этот аспект вам должен быть понятен. Про молодых и красивых я уже говорил — это раз. Раз студент БГУ, значит, мозги на месте — культурные паттерны сельской молодёжи не могут сослужить службу в деле изысканий. Это два.       — Меня смущает задействование вчерашних школьников. Зашлите группу взрослых геологов…       Человек без звания вдруг резко придвинул к нему своё кресло и наклонился вперёд, неприметное и незапоминающееся лицо его оказалось слишком близко от Олеся. Олесь невольно отшатнулся, вызвав усмешку на лице КГБшника.       — К этому вопросу, Александр Сергеевич, больше не возвращаемся. Договорились?       «Полномочия у него, видно, совсем узкие», — подумал Олесь.

***

      (Витебская область, лес в 30 км от озера Ольшица. Июль 1983 года)       Духота стояла неимоверная, дело к дождю шло, поэтому спешно ставили палатки. Девчонок, естественно, отстранили, но и им хватало хлопот по обустройству лагеря. Светка ныла, что на «Тайгу» аллергия, Милевский от работы отлынивал — нормальная рабочая обстановка, Олесю хотелось видеть в своём задании обычную геологичку, хотя бы на время. Поставили пять палаток — Олесь, как начальник, один в своей разместился — а так палатки двухместные. «Каждой твари по паре», — подумал Олесь, и настроение уже не то было. Конечно, пока по парам никто не разбивал, заселялись по половому признаку: девушка с девушкой, парень с парнем. Едва закончили с палатками, пошёл дождь.       Команда сформировалась за два дня. Как только узнали, что Давидович набирает, сразу потянулись в его каморку. Первым пришёл Милевский и сказал, что «сильно неохота в Березину», тут же появилась Светка и набросилась на парня с упреками: «ты что, без меня собрался?»       Инга Липич пришла одна, следом за парочкой, просилась очень настойчиво, и Олесь знал, что нравится ей, однако повода отказать не нашёл.       Серёга с Лёхой — вообще замечательные парни, подходили по всем параметрам: спортсмены, но с мозгами, КГБшник слюной бы истёк.       Лёхина аманта — Ольга Соловьёва, была красавицей, каких поискать. В отличие от Светы в лес не рвалась, но Алексей долго уговаривал и уговорил-таки.       На следующий день пришли две подружки: Женя и Наташа. Наташа тихая, а Женя как тот омут ничем не прикрытый — чертенята так и прыгают в наглых зелёных зенках.       — Нет, девчонки, набор окончен, максимум четырех девушек берём, а три уже записались. У нас же бюджет ограничен.       — Я много не ем, я на диете, — сказала Женя.       — Две палатки всего для девушек, две — для юношей.       — Хорошо, как я поняла: четыре парня и четыре девушки — четыре палатки, так? А вы под небом спать собираетесь? Меня вполне устроит ваша палатка.       «Чёрт в юбке!» — подумал Олесь.       И тут тихая Наташа сказала, что проблема надуманная, они с Женькой худенькие и спокойно поместятся в палатке ещё с кем-нибудь.       И Олесь сдался. Уже уходя, Наташа, стесняясь, спросила:       — А Даниил Немиров записался уже?       Даня Немиров пришёл позже, и был он вовсе не с географического, а с исторического. Но тут даже не явный Наташин интерес дело решил, а Данькины серые глаза, которыми он так смотреть умел, что хрен откажешь.       А в день отъезда выяснилось, что Инга Липич в больничку загремела с аппендицитом, уже прооперировали. Олесь вздохнул с облегчением.       От Лепеля добирались чёрт знает какими дорогами на надёжном ЗИЛе, всех растрясло, из-за Жени даже останавливались. А дальше дорога кончилась, километров пятнадцать тащились по лесу.       — Дань, тут в войну партизаны были? — спросила Наташа.       — Партизаны в Белоруссии везде были, — влез Лёшка.       Данька пыхтел под своим рюкзаком — был он хлипковат для парня, но тащил как все, даже обиделся, когда Олесь предложил частично разгрузить его поклажу.       — На самом деле они восточнее были. И севернее — к Полоцку, — ответил он наконец.       — Тут леса такие… Нас не найдут, если что случится.       — Астахова, а что случится-то? — нервно отозвалась Женя. — Не дави на психику, тут и без того… дебри какие-то сказочные, того и гляди лешаки полезут.       — Ага, тебя первой на болото заманят. Но ты не бойся, Гаюн* тебя замуж возьмёт, будешь лешачихой, — «успокоил» Милевский. — А Александр Сергеич напишет про тебя «сказку» — объяснительную записку.       Данька подставил ему подножку, но ушлый Милевский ловко перескочил и продолжил ерничать:       — Александр Сергеевич, а вас так в честь Пушкина назвали?       — В честь деда. Меня вообще-то Олесем зовут. Всегда звали, но по паспорту Александр.       — А мне нравится Олесь, — сказал Даня. — Нормальное имя.       — Мне тоже нравилось, а потом Сябры спели свою Алесю.       — А мне она нравится.       — Ой, задолбали с этой Алесей, по радио по несколько раз на день, у вахтёра радио круглосуточно пашет, и он каждый раз на «Алесе» громкость на всю катушку! — возмутился Лёха. Он всю дорогу крутил на «Весне» кассету Высоцкого, и под конец уже все в один голос просили его о минутке тишины.       Милевский откашлялся и звучно продекламировал:       — А сейчас по заявке деда Гаюна, пенсионера из Лепельского района, послушайте песню «Алеся» в исполнении ВИА Сябры.       Девчонки дружно затянули куплет, парни взялись подпевать нестройно, чем только разлад внесли в приятное исполнение. Но обстановка разрядилась.

***

      На второй день Олесь назвал студентов «не второкурсниками, а второгодниками». «От кого единственного польза, так это от Даньки» — сказал он.       Даня ходил за Олесем хвостиком и беспрекословно выполнял все поручения. Все остальные парни предпочитали бездельничать и подкатывать к девчатам. И ладно бы Милевский! Но когда Серёга подлез к дежурившей по кухне Наташе с «а как насчёт нашей ложкой вашу кашу помешать» (и получил половником по лбу), тут уж Олесь хотел вмешаться… но инструкцию вспомнил и промолчал. Именно на второй день Милевский со Светкой перестали грызться по каждому поводу и стали подолгу пропадать из лагеря. Естественно, в чьём-то рюкзаке контрабандой шкерилась водка, и вечерком парни наклюкались, попавшись Олесю на глаза только постфактум.       После полуночи трезвый и сонный Немиров был обнаружен Олесем возле костра. По-быстрому отлив в кустах, Олесь подошёл к нему.       — Не спится?       — О, ещё как спалось! А потом Олег залез в палатку и говорит: ну что, похрюкаем? Вот, теперь он там хрюкает, а я здесь сижу.       Богатырский храп Милевского хорошо прослушивался в любой точке лагеря, но когда тебе прямо в ухо такие рулады выдают, тут уж точно не заснёшь.       — Как с ним Света жить собирается, не понимаю, — задумчиво сказал Немиров, тараща в костёр сонные глазищи. Нудели комары, лениво потрескивали дрова.       — Айда в мою палатку, страдалец, — пригласил Олесь.       — Спасибо, Олесь Сергеич! — пискнул страдалец и ужиком ввинтился в начальственные хоромы.       Утро застало их чуть ли не в обнимку, во всяком случае данькины левые конечности лежали на Олесе, а нос уткнулся в подмышку и сладко там сопел.       И именно с этого утра все стали звать Олеся не иначе, как Олесь Сергеич.       Ребята маялись с похмелья, но Олесь снисхождения не проявил и велел дежурившей Женьке выдать всем сухпаёк.       — Разбиваемся на группы по четыре человека. Я, Данька, Наташа, Сергей — первая группа. Света, Олег, Ольга и Алексей — вторая, Оля, ты старшая. Прохо́дите порядка десяти км в заданном направлении, документирование полевых наблюдений каждый ведёт лично, описываем обнажения горных пород, выработок, естественных и искусственных выходов подземных вод и других геологических объектов. Всё проверю, завтра день отводится для камеральной обработки собранного материала.       — Олесь Сергеич, а можно сегодня камеральный день, а завтра поход? Голова болит, — пожаловался Лёха.       — Вот как я с ними пойду? Почему я главная? — запереживала Ольга.       — Соловьёва, ты комсомолка? Я партийный без пяти минут, а партия сказала «надо», комсомол ответил?..       — Есть, — кисло сказала Оля и поплелась отбирать оборудование.

***

      И двух километров не прошли, как наткнулись на природную кварцитовую кладку, почти ровной стеной огораживающую участок леса.       — Поразительно, — прошептал Даня и повёл рукой по стене.       — Да, мать-природа — искусный зодчий, — усмехнулся Серёжка и деловито принялся колупать стену перочинным ножом.       Даня дошёл почти до конца стены и оглянулся с удивлением.       — Ты действительно считаешь, что природа постаралась? Посмотри на эти прямые углы, это же полигональная кладка, такая же, как в Перу, например. Только возможно более древняя.       — Чокнулся? Это ветер, солнце и вода!       — Ветер, солнце и вода постарались, чтобы стена не выглядела такой уж идеальной! А тысячи лет назад здесь был город!       — Олесь Сергеич, Данька заболел! Ну скажите ему!       — Сергей, перестань уже ковырять памятник культуры, ведёшь себя, как вандал, — со смешком ответил Олесь. — Вон с земли подбери образец, строители не весь мусор за собой убрали.       Сергей с Наташей рассмеялись, Данька возмутился:       — Олесь Сергеич, ну вы-то! Посмотрите — такие глыбы и почти идеальной формы! И тут лес, а не морской берег, какие здесь ветра и солнце?!       — Дань, ты такой смешной! Тысячи лет назад здесь ледник был, а не древние города. А потом пришли первобытные племена: охота, рыбная ловля, собирательство — вам, случаем, не рассказывали на парах? Они землянки рыли и мегалиты не выкладывали. Данил, мы в Белоруссии, а не в Египте или Вавилоне, здесь письменность-то возникла в период Христианства.       — Эта стена появилась ещё до ледникового периода, — упрямо сказал Данька. — Ледник её не смог разрушить, и время не смогло.       Олесь улыбался — не мог сердиться на Даньку по-настоящему, тот всё же был очень милым, не случайно Наташа им интересовалась, да и не она одна.       Данька дёрнулся от его улыбки, рванул куда-то за стену. Он, похоже, всерьёз нёс этот бред.       — Данил, подожди! Ребят, ладно, давайте с Даней помягче как-то. Вон он какой мечтатель обидчивый, оказывается.       Они пошли за ним следом, и оказалось, что Немиров уже забыл обижаться, а стоял и разглядывал огромный кусок того самого мегалита с обломанной верхушкой, стоящий вертикально. Обломок был около трёх метров высотой.       — О, теперь Даничка обелиск нашёл, — сказала Наташа. — Как думаешь, его в память о битве богов с титанами поставили?       — Хм, возможно, — Сергей наморщил лоб и прищурился. — И я думаю, что боги победили. Именно поэтому здесь установили алтарь и приносили им кровавые жертвы.       Ещё одна плита, но с округлым дном и совершенно плоской «столешницей» возлежала на более мелких камнях. Плита была светло-серая, почти белая.       — Ужас, — прошептала Наташа, подходя к камню и трогая его. — Наверняка девственниц убивали. Да-ань, как думаешь, каким богам здесь молились?       — Каким угодно, — пожал плечами Данька и полез под алтарь разглядывать подпорки. — Никаких символов, рун или чего-то подобного. И вовсе не факт, что славянские древние боги требовали человеческих жертвоприношений.       — Даня, есть письменные артефакты, как славянские, так и западных летописцев, — ласково сказал Олесь.       — Все эти артефакты писаны христианскими монахами, — вылезая из-под камня, ответил Даня. — И о чём, по-вашему, Олесь Сергеич, они должны были свидетельствовать? О гуманности языческих богов?       — Ох, Даня, — снова улыбнулся Олесь.       Данька ещё потрещал немного о язычестве и забытых культурах. Ребята слушали его, развесив уши, но Олесь напомнил, что вообще-то у них не археологическая экспедиция.       Ему и самому было интересно поспорить с Данькой, но он себя одёргивал. Это смешно, в конце концов, Данила студент, да к тому же с другого факультета… Нет, Олесь был уверен, что в любом случае разбирается в истории лучше второкурсника, к тому же забившего себе мистикой голову.       Но разговоры так и продолжали ходить вокруг их спора, касаясь его как бы невзначай:       — А всё же посмотрите на этот камень, — говорила Наташа, — его словно лазером разрезали.       — Деточка, сама структура кварцита и задаёт столь ровные плоскости при расколе, — вещал Олесь. — Скорее всего каменная гряда была разрушена сильным землетрясением.       Экспедиция увлекла их не на шутку, Олесь спохватился, когда солнце перевалило далеко за полдень.       В лагерь вернулись уставшие и голодные. Вторая группа давно уже была в лагере и отдыхала по палаткам. Хмурая Женька выдала им мыло и отправила к ручью умываться.       — Ты чего не в духе? — спросил вернувшийся первым Данила.       — Голова болит. Тут жара такая на поляне.       — Иди в палатку, полежи. Я за тебя додежурю.       Женька вымученно улыбнулась:       — Спасибо, Немиров. Ужин в котелке, чайник скоро закипит, покормишь своих. Кроликов не кормить!       — Кроликов?       — Да, тех что по палаткам сосутся третий час! Только вернулись и расползлись, якобы в гости друг к дружке, так и не поели. Ну, значит, любовью сыты, не корми! В моей палатке Милевский на Светке, а твоя свободна, я там полежу, хорошо?

***

      (Камеральный день)       Сегодня Женька была всем довольная и голова у неё не болела. И у неё сегодня был полноценный выходной, так как все заполняли дневники и таблицы, а ей систематизировать было нечего. Поэтому она с довольным видом ходила по лагерю и всем раздавала бесплатные советы. Когда её послал Милевский, сунула нос в тетрадку Олеся.       — О, это что, иероглифы?       — Нет, Женя, это стенография.       — Здорово! А это отчёты по группе или для вашей кандидатской?       — Для кандидатской. Иди погуляй, а?       «Вчера вся группа разбилась на пары девушка-юноша и с моего молчаливого согласия эти пары разошлись по палаткам на ночь, — стенографировал Олесь. — Вечером возле костра все целовались почти в открытую, Наташа сидела на коленях Сергея. Ночью было тихо, не могу сказать определённо, была ли половая близость между кем-то или нет. В палатке Даниила ночевала Женя, оттуда до середины ночи доносился смех и отчётливые звуки поцелуев…»       Олесь передёрнул плечами и брезгливо перечитал написанное. Быть соглядатаем интимной жизни студентов оказалось весьма отвратительным занятием. Но Григорий Петрович особо настаивал на дотошном наблюдении как раз за этим, по его прогнозам «коитус между кем-либо из наблюдаемых обязательно должен произойти, возможно неоднократно, и вам нужно зафиксировать возникновение и развитие отношений». Вот же… мерзость! Что ж, КГБшник должен быть доволен, пока намечается 100%-ный охват контингента в отношении этого самого развития…       «Вся группа выглядит довольной, периодически пары пропадают где-то в кустах, но я не вижу возможности отслеживать, чем они там занимаются».       Олесь немного лукавил: далеко никто не пропадал и целоваться при всех не стеснялся. Он ещё раз обвел взглядом лагерь…       — Ребят, а где Соловьёва с Рахно?       Даня поднял голову от своих записей.       — Я Лёшке рассказал про стену, им интересно стало, они и пошли.       — Так не делается! Без моего ведома никто не должен шататься по лесу! — вскипел Олесь.       Он должен шпионить за студентами — это поручили ему в КГБ. Но на самом деле Олесь испытывал банальный страх за ребят: он не знал, для чего их отправили сюда, слова КГБшника казались ему абсурдом, выдумкой, призванной прикрыть что-то опасное или очень неприглядное.       — Данила за старшего! — рявкнул он и почти побежал в лесные заросли.

***

      (Ручей неподалёку от лагеря)       Сначала Олесь увидел Ольгу — она шла, на ходу застёгивая рубашку. За ней с криками: «Оль, ну Оль!» спешил Лёшка, вообще голый по пояс. Увидев начальство, оба сказали «ой» и остановились.       — Ну и что там, интересно? Руины говорят?       — А чё вы за нами ходите? Мы, между прочим, дневники уже заполнили! — крикнул красный Лёшка.       — Заполнили — сдавайте на проверку. Ребята, так нельзя, я ж за вас отвечаю, а вы без предупреждения!       Сейчас, видя всех живыми и невредимыми, Олесь стыдился своих страхов.       Когда вернулись в лагерь, Ольга молча уткнулась в свои записи, Женя глянула на неё и спросила: «Оль, ты чего бледная?»       — Да нормально всё.       После обеда, в самую жару, все расползлись по палаткам.       — Ты какая-то не такая вернулась. Вы чем там занимались?       — Жень, а то ты не догадываешься. Не делай такие глаза, мы давно уже с Лёшкой… Олесь переместился почти вплотную к палатке девчонок, но всё равно разговор был понятен через слово. Дальше они совсем перешли на шёпот.       — …когда первый раз?       — Не смертельно, не бойся… нравится сейчас. Сегодня Лёшке вообще зачёт… честно, никогда так…       — О-ой, ну расскажи-и-и…       Невнятный шёпот, смешки в кулачок.       — …Лежу на камне, представляю себя жертвой Перуну. И тут поворачиваю голову, а там…       — Что?       — Непонятное что-то, как будто дерево движется, или человек, но громадный. И исчез за другим деревом. Но, Жень, я взгляд чувствовала.       — Ужас.       — И я ни крикнуть, ни сказать ничего не могу. Лёшку с себя столкнула, одежду похватала и бегом… на ходу одевалась.       — …Лёхе сказала?       — Нет. Теперь стыдно, ведь просто привиделось, так ведь?       Рядом звонко стукнул о землю мяч.       — Олесь Сергеич, чего вы читаете на самом солнцепёке. Айда в волейбол.       — Даник, а тебе чего в жару в палатке не лежится?       — А вы догадайтесь.       Олесь прислушался к храпу Милевского.       — Надо же, и днём храпит. А вот, кстати, ты за Свету переживал: ночью я храпа не слышал.       Данька засмущался и замялся.       — Ладно, идём. Я же должен заботиться о вашем досуге, а ты у меня один такой неприкаянный.       Пока стучали мячом, разговаривали.       — Я хотел к той стене сходить…       — К обнажению метаморфической горной породы, Данила! Дань, я серьёзно — ты ж на хорошем счету, я узнавал, тебя Чепко хвалила…       — Да, она мне хорошую практику предлагала в Киеве.       — А ты вот сюда поехал на мою голову. Кто тебе вообще про эту «стену» рассказал?       — Никто, — Данька отбил мяч и вздохнул. — Там компас шалит, а Лёшка сказал, что это из-за вкраплений магнетита.       — Правильно сказал. Вообще уникальное месторождение для наших мест, кварцит красивый, можно в облицовке использовать.       — Олесь Сергеич, эту стену нельзя на облицовку! Вот вы послушайте, батьке моему зэки рассказывали про Сибирь, он прорабом был, иногда приходилось с зэками работать. Там в тайге есть целые каменные города из огромных мегалитов, полигональная кладка с идеальной подгонкой!       — Дань, зайдёшь ко мне на кафедру, и я покажу тебе фото таких «городов». Это русла рек, всё выглядит, как улица с мощеной камнем дорогой.       — Нет, среди зэков ведь попадаются и люди с образованием! Они считают, что природа тут не при чём. Да такое и человеку не под силу даже при современной технике — мегалиты на вид гораздо больше, чем блоки египетских пирамид!       — То есть, это инопланетяне построили?       — Ничего смешного! Вы слышали про Гиперборею?       — Я и про Атлантиду слышал, Даничка.       — В угольных шахтах находят кости людей. Строение сходное с нашим, а размер скелетов — в два-три раза больше обычного!       Олесь смеялся, Данька страшно горячился, лупил по мячу со всей дури, а вот отбивал через раз.       Потом вдруг побледнел и сначала сел, а потом и улёгся в траву. Олесь испугался:       — Дань, ты чего!       — Перегрелся, наверное, — несвязно ответил Даня и закрыл глаза. Лоб его покрылся крупной испариной.       — И разнервничался тут, у-у, дурак!       Олесь перетащил его в тень осинок, сгонял к ручью и намочил свою футболку, пополнив и запас воды в походной фляжке.       Потом хлопотал над Немировым, поил и обтирал его, и таким образом вернул к жизни.       — Я не знал про стену. Я не ради практики сюда поехал, — сказал вдруг Данила, глядя на него своими невозможными глазами. Олесю вспомнился редкой прозрачности халцедон в музее землеведения, серый в своей глубине и радиально-лучистыми тёмными включениями. Экскурсовод, не хуже Даньки зацикленная на мистике, сказала ему, что это «женский» камень с невероятной энергетикой.       Олесь наклонился ниже, изучая структуру.       — Из-за Наташи поехал, да? — прошептал он.       Халцедоны распахнулись удивлённо. Теперь по опалесцирующей кромке возле зрачка легко можно было скатиться в чёрный бездонный колодец.       — Из-за… тебя!       Олесь медленно отстранился.       — Чего?       — Я тебя люблю.       И чтобы начальник не ломал себе голову над лексическим значением слова «любовь», ткнулся лицом ему в ширинку и поцеловал там. Олесь грохнулся на задницу.       — Немиров, не надо!       — Я знаю, знаю, что не надо! — отчаянно сказал Даня. — Олесь… Олесь С-Сергеич, я не могу справиться с собой! Я вас… тебя с первого курса люблю.       Олесь наконец-то выдохнул. Он касания Данькиных губ в паху всё напряглось, и ему сейчас неловко было и стыдно.       — Ну, Данька, всё же ты тот ещё чудик.       — Вы похожи на Топильцина Кетцальткоатля — вождя тольтеков, — горячим шёпотом говорил Данька. — Он служил богу знаний и мудрости, и ещё он был гуманным и запретил человеческие жертвоприношения. У него была белая кожа и светло-рыжая борода… как у тебя, Олесь. Тольтеки обожествляли его.       — Немиров, я не Топильцин, и я не хочу, чтобы меня обожествляли. Особенно, чтобы это делал ты. Знаешь, как это называется вообще? А то, что это ещё и по закону преследуется?       — Ну так что ж, — сказал Данька, и халцедоны покрылись водой. И пока они смотрели в лицо Олеся сквозь воду, Данькина рука накрыла пах Олеся и стала его наглаживать. А там и так всё уже в полной готовности было.       — Тебе в театре князя Мышкина играть с такими глазами, — проговорил мужчина и, пересилив себя, поднялся и сделал шаг назад.       — Потому что я идиот? — шепнул Даня.       — Если и не идиот, то чудик точно. На чудиков грех обижаться, и я не буду. Но только если ты выкинешь эти глупости из головы. Слышишь, Немиров? Выкинуть к чёртовой бабушке, и меня не злить, и себе жизнь не ломать. Понял?!       Даня медленно кивнул. Догадывался ли он, что Олесю хочется обнять его и снова сказать, какой он дурачок — но он боится. Боится самого себя и за самого себя. Хотя и за Данилу немного.       — Пойдём в лагерь. Ты как себя чувствуешь?       И тут тишину леса прорезал девичий визг.

***

      (Вечер камерального дня)       И пока они бежали к лагерю, визг не смолкал. Даже когда вломились на поляну, готовые увидеть по меньшей мере труп, Светка с Наташей ещё повизгивали, а Ольга держалась за сердце и тянула без конца «оймамочкиоймамочкиоймамочки».       Милевский, давясь то ли смехом, то ли рыданиями, сказал Олесю что-то вроде: «тут к девкам в плавки уж заполз». Олесь попытался представить себе это…       Но оказалось, не в плавки, а в палатку.       Из палатки торчали Серёгины кеды, но он быстро выскочил и отряхнул ладони о штаны.       — Да ну на фиг, он шипит!       Ужик большой был и злой, и шипел яростно, когда Олесь заглянул в палатку.       — Ну-ка тихо! — прикрикнул он на девчонок. — Дайте лучше палку подлиннее.       Щёку ему согрело влажное дыхание.       — Не надо палку, я его щас уберу, — сказал Данила.       Залез в палатку, что-то пошептал ужу и спокойно взял на руки.       — Это ужиха - наверное, ищет место под кладку. Пойду отнесу куда-нибудь в низину.       — Немиров, ты чокнутый, — сказала Светка.       — Сама чокнутая, напугала её. Мы с бабулей держали в подполе ужика, он нам мышей ловил.       И унёс гадину в лес, прижимая к груди, как ребёнок игрушку.       — У него бабка — ведьма, он сам рассказывал, — сказала всё ещё бледная Ольга.       — Не ведьма, а знахарка, — влезла Светка.       — Я вам по секрету сказала! — обиделась Наташа.

***

      Когда Света готовила ужин, недосчитались одной банки тушёнки.       — Я точно знаю, что шесть оставалось! Кто слопал — признавайтесь!       Никто не сознавался и все чувствовали неловкость — не по-комсомольски как-то тырить еду и лопать украдкой.       — Это я взяла, — неожиданно заявила Женька, покрываясь пятнами.       На неё смотрели с явным недоверием.       — Ты ж на диете, — с усмешкой сказал Олесь.       — Я не ела.       — А куда дела?       По лицу Женьки понятно было, что она жалела о последних словах, понесла чушь про какого-то ёжика сильно голодного. А поскольку все насели, аж трясясь от любопытства, сдалась и выпалила:       — Я на алтарь отнесла, как подношение местному божеству!       Милевский заржал как конь.       — Не, нормально? Это, вообще-то, общественная тушёнка была, — смеясь, сказала Оля, — а ты её в личных целях использовала. Что просила-то взамен?       — Любви! — крикнула Женя, задрала нос и пошла в лес. — Да принесу я вашу тушёнку обратно, только не подавитесь от жадности.       Все похихикали ещё, Олесь в полушутливой форме попенял Данилу за распространение суеверий среди доверчивых особ.       Женька, видно, обиделась. Вернулась, когда темнело уже, все стали волноваться и собирались идти искать её.       — Явилась! Тушёнку принесла? — сказал Милевский.       — Не было её уже.       — Всё же схомячила! Нет, что делается!       Женя молчком нырнула в палатку.       — Иди ужинай, — позвал Олесь.       — Спасибо, я не голодна, — глухо отозвались из палатки. — Олег ведь сказал, что я банку схомячила.       — Прекрасно, сиди там и обижайся на всех, — великодушно позволил Олесь.

***

      (Новый день практики)       Утром пропали Олег со Светой. Олеся всё это начало напрягать. Ему, наконец, стала понятна суть задания комитета — примитивный социальный эксперимент, призванный выявить, насколько глубоко укоренились нравственные устои в среде студенческой молодёжи, и как скоро они будут попраны при ослаблении контроля. Только при чём здесь лес? Откуда у КГБ нелепая идея о якобы влияющей на подсознание аномальной зоне? На себе Олесь никакого влияния не испытывал. Даже если брать во внимание реакцию его организма на настырные ласки глупого мальчишки — а что в этом аномального? Когда тебя касаются ТАМ, когда смотрят такими глазами… это же физиология! И Олесь не поддался ей. Определенно, нет.       Негодующему Олесю пропавшая парочка попалась на глаза перед самым завтраком, он застал их целующимися возле ручья. Растрёпанные, раскрасневшиеся, они смотрели прямо в глаза руководителю и нагло врали, что ходили искать банку с тушёнкой, а то Женька вон как переживает, бедная, а они помочь хотели.       «Не препятствовать, только наблюдать» — звучал в голове голос Григория Петровича, и голос этот был Олесю ненавистен.       — Возвращайтесь в лагерь, у нас сегодня много работы, — процедил он, вкладывая в слова и, как представлялось, во взгляд свой максимум осуждения.       Женька сидела возле костра понурая, с застывшим взглядом. Она сама вызвалась дежурить, и Олесь сказал ей, что такая практика — пустая трата времени, где она возьмёт материалы для отчёта — ему, Олесю, совершенно не понятно.       Женя едва взглянула на него и промолчала.       — Я сегодня к стене пойду, хорошо? — попросился Даня, снова пытаясь утянуть его в омуты своих глаз-озёр.       — Нет, ты пойдёшь со всеми! — неожиданно для себя сорвался Олесь. — Мне плевать, что ты историк, надо было в Киев валить, пока предлагали! А здесь будь любезен подстраиваться под нашу программу, у нас сегодня работы в низине, можешь там поковыряться в земле — торфяники отлично консервируют культурные слои — если повезёт, найдёшь труп гиперборейца в идеальном состоянии.       — Ладно, схожу в своё личное время, — пожал плечами Данька, глядя на него с обидой и непониманием.

***

      Ему казалось, сегодня «стена» ждала его, ждала с самого рассвета и удивлялась, что он пришёл только сейчас. Приветственно запели птицы, солнце сквозь листву оживляло и согревало мрачные камни, и здесь не было изматывающей духоты, как на поляне.       Даня ещё раз обследовал подпорки алтаря в поисках выбитых символов и рисунков. Местами при ощупывании определялись неровности, визуально незаметные, вроде геометрических фигур — круга, многогранника.       На само́м алтаре Данила увидел бурые пятна, песчаник впитал их в себя, но с поверхности удалось отслоить несколько присохших чешуек.       «Похоже на кровь», — подумал Данька.       Он наугад выбрал место недалеко от алтаря и сапёрной лопатой сначала снял дёрн, а потом принялся копать квадратную ямку. Почти сразу наткнулся на птичьи косточки, по форме и размеру похожие на куриные. Поднял голову и увидел на алтаре сороку, с любопытством разглядывающую его. Странно, но такая трещотка не произносила ни звука, только головкой крутила, пытаясь заглянуть в ямку.       — Будешь бутер с сахаром?       Сорока сделала большой скачок к нему, но едва Данька протянул руку к рюкзаку, вспорхнула и пропала в ветвях, как и прежде беззвучно.       Парень продолжил работу: на глубине в полметра лопата наткнулась на камень, крупный галечник в форме яйца, и вот на нём явно был выбит какой-то рисунок — цепочка ровных прямоугольников по экватору и непонятный полустёршийся символ, возможно, круг с точкой в центре — так древние астрономы обозначали солнце.       Даня горделиво поднял находку к солнечному лучу… и боковым зрением увидел… Сначала показалось, что за алтарём стоит медведь, вставший на задние лапы. Данька подскочил.       Но это не медведь был. Он уж было подумал, что с перепугу принял за нечто страшное высокий и густой куст… вот только никаких кустов у алтаря не росло. Да и не куст это был — ОНО дышало, шевелило волосатыми лапами и СМОТРЕЛО на Данилу большими белёсыми глазами навыкате, и длинные бурые лохмы скрывали лицо существа, но жуткого этого взгляда скрыть не могли.       — Я… опять перегрелся, — сказал Данька севшим голосом, моргнул…       И больше не было за камнем пугающей фигуры.       Он потёр лоб неуверенным жестом. Каждый волосок на коже встал дыбом, а к затылку словно лёд приложили. «Не оборачивайся!» — паниковал Данькин мозг. Он услышал дыхание за спиной, но ничего не успел предпринять — на него навалились, обхватили волосатыми лапами и неспеша сдавливали, пока весь воздух не вышел из груди паренька. Данька заорал, стал биться головой и ногами — страшно! Страшно хотелось жить. Как вдруг хватка исчезла, ноги парня подкосились, и он кулём свалился на землю. Затравленно оглядываясь, он вновь не видел никого. Сам лес притих, замер, солнце скрылось. Но Даня слышал всё то же дыхание.       — Кто ты?! — крикнул он. Но голос сорвался. Взгляд заметался по поляне и наткнулся на открытый рюкзак, из которого торчал краешек полиэтиленового мешочка с бутербродом. Данька сначала встал на четвереньки, подтянул к себе рюкзак и поднялся.       «Не паникуй, — уговаривал он себя, — всегда есть выход». Рука нащупала хлебный пласт и выложила его на камень.       — Прынёс снеданне гаёваму дзеду. Ци сам зъяси, ци внучкам даси, — сказал Данила.       Дыхание придвинулось ближе. Данька лихорадочно вспоминал заклинание от нечистой силы, но знания, вложенные бабушкой, словно кто дубовой дверью прикрыл. И это было ужасное чувство — полная беспомощность перед неизмеримо древней силой. Чувствовать себя букашкой, которую изучают и решают: давить или пусть ползает?       Потом что-то произошло. То ли туча сошла с солнца — пятнышки света просыпались на траву и каменную кладку, оставив алтарь в затемнении. Лес отмер и наполнился птичьими голосами, стал на удивление зелен и красив, словно Данька надел очки с цветными стёклами. Одна беда — ноги не слушались, словно корни пустили и ни шагу сделать не могли.       — Пусти, лесавик, — попросил Данька, — прости, если обидел действием или словом. Нельзя тут копать, да? На, забери камень, я сейчас его обратно закопаю.       Столбняк потихоньку отпускал. Данька сделал шаг назад, другой, хотел повернуться… но вдруг его снова схватили за плечи.       — А-А-А!       — Дань, ты чего! — сказал знакомый голос, и Данилу развернули сильные руки.       — Олесь, миленький! — всхлипнул Данька и всем телом привалился к мужчине. Олесь придержал его.       — Да что с тобой? Ты чего трясёшься, глупыш?       — Я такое видел, Олесь! Зачем я пошёл сюда, зачем! Пойдём отсюда, пожалуйста, я потом тебе всё расскажу!       — Ну всё, всё, — успокаивал его мужчина. — Глупый, глупый мальчик, леса испугался.       От облегчения, от счастья, что Олесь обнял его, душа Даньки стала лёгкой и крылатой, как птичка, а тяжёлое тело продолжало виснуть на Олесе, и тот оказался просто кладезем доброты и понимания — Даньку не отталкивал, держал крепко и даже покачивал, словно баюкая.       «У него сильные руки, — сладко думалось Дане, — и глаза как небо. Борода и волосы — как пшеничный колос. Почему Топильцин, что за бред?! Да, тот был мудрым и добрым, но разве таким же красивым? Олесь словно Даждьбог — воплощение солнечного света. Как тепло от него, как хорошо».       И он потянулся поцеловать своего бога. Сначала Олесь отстранился, и Даньке страшно стало, что тот исполнит обещание и разозлится всерьёз.       — Чудик ты, Данька, — сказал Олесь и вдруг сам поцеловал его.

***

      Что случилось с Олесем на поляне, и каким богам Данька остался должен? Он лежал спиной на тёплом камне-алтаре, Олесь нависал над ним, целуя так глубоко и жадно, словно душу его пробовал на вкус. Раздел его — стащил рубашку, а штаны Данька помог, елозя по камню и вскидывая бёдра. И снова целовал — теперь уже всё тело, и Данька думал, что с ума сошёл — разве может быть такое взаправду? Олесь и сам разделся, и Данька задохнулся от восторга — таким красивым показался ему мужчина в тот момент. Ведь и раньше видел без рубашки, почему не замечал этой ладной силы, этого рельефа античных статуй? И от тела Олеся шло свечение — Данька и верил, и не верил своим глазам. Хотелось зажмуриться. Но тогда он растворялся и тонул в сладких ощущениях, терял самого себя и с отголосками смущения прислушивался к своим стонам, таким тонким и жалобным, словно он девчонка.       Сердце забилось сильнее, когда Олесь сунул смоченный в слюне палец между ягодиц.       — Ты же этого хотел, так ведь?       Данька кивнул, кусая губы — хотел, чего уж там. Давно хотел.       Потом больно было, но Данька не знал, от чего стонал — от боли или от эйфории. Что-то огромное и горячее двигалось в нём, пронзало насквозь, как булавка бабочку, и бабочка умирала, но от любви и счастья. И счастья становилось всё больше, оно рвалось из Даньки и не находило выхода.       — Кричи, они не услышат, — шепнул его бог.       Тогда Данька закричал, и вовсе не счастье, а сама жизнь исторглась из него горячими плевками и осталась лужицами на животе. Внутри тоже стало горячо: и от семени Олеся, и от слов его «Даничка, хороший мой».       Потом они лежали, прижавшись друг к другу, и Данька рассказывал о пережитом страхе, а Олесь посмеивался над ним, но вовсе не обидно.       — Опять думаешь, какой я дурачок, — вздохнул Данька, — говори, не стесняйся.       — На самом деле, я так не думаю. Ты умный, ты наблюдательный. У тебя своё видение предметов, и это правильно — подвергать сомнению общепризнанные догмы.       — Честно? Что ж ты раньше бесился?       — Проверял тебя. Ждал, что отступишься.       — А теперь?       — Теперь, если ты этого действительно хочешь, я могу ответить на многие твои вопросы. Не на все, малыш, но на многие. Только не думай, что я полностью подтвержу твои догадки, и вообще подумай, так ли нужна тебе истина.       Данька вздохнул. Повернул голову и начал целовать Олесю плечо, и тот почувствовал примесь слёз в поцелуях.       — Я знаю одну истину, хотя и не хочу её знать — всё закончится сейчас, мы никогда не сможем быть вместе!       Олесь усмехнулся, обхватил ладонями Данькино лицо и вобрал губами его слёзы.       — Сможем, Даня. И решение за тобой.       Синие глаза его смотрели ласково и насмешливо. И Даньке снова казалось сном всё произошедшее здесь.       Олесь встал и оделся, затем помог одеться Данилу.       — Иди в лагерь, тебя там потеряли уже. И подумай обо всём не торопясь.       Данька кивнул и, не оборачиваясь, пошёл прочь. В голове была путаница, а всё тело ныло. Но не было ни горечи, ни разочарования. Олесь обязательно что-нибудь придумает; он самый умный, самый сильный, если не ему довериться, то кому?       Голова начала побаливать от мыслей. «Нет, не надо сейчас думать обо всём. Олесь сказал, чтобы я не торопился».       Он с удивлением обнаружил, что лес всё больше погружается в сумерки. На поляну вышел в потёмках, и застал в лагере странное оживление. Олесь уже был там, накручивал на толстые сучья обрывки ткани, а девчонки поливали их маслом из бутылки. Наташка повернулась, увидела его и закричала:       — Вот он!       Данька остановился как вкопанный. В следующую секунду его обступили со всех сторон, Олесь больно ухватил за плечи и стал трясти:       — Ты где был, полоротый?!       Глаза у него были злыми и бледно-голубыми. Вовсе не синими. Данила попробовал освободиться.       — Ты что, Олесь, как это «где был»? Возле стены.       — Да мы прежде всего туда ходили! — заорал Олесь. — Весь лес в округе обшарили!       Даня ошалело смотрел на него. Прошептал: «Как же так?», закатил глаза и стал падать — ребята вовремя подхватили, да и Олесь держал.

***

      (Ночь и новый день)       Ночью перетрясли всю аптечку, да и сами перетряслись — у Даньки жар был страшный. Менялись поочередно, обтирали мокрыми тряпками, поили. Олесь больше всех дёргался, понимал свою ответственность, говорил, что с утра пойдёт до Веребков за помощью — а это верст двадцать по лесу.       Под утро Данила перестал метаться и заснул. Дежуривший рядом Лёшка тоже заснул. А когда рассвело, Олесь залез к ним в палатку и обнаружил, что жара как не бывало, Данила спит спокойно, хоть и мокрый весь от пота.       К обеду разве что слабость осталась небольшая. Сидеть было больновато, и Даня полулежал, но даже пообедал и всем говорил, что полностью здоров. Назавтра им так и так надлежало сворачивать лагерь и двигать навстречу с грузовиком — производственная практика заканчивалась. Решили ничего не предпринимать, ждать следующего утра, а пока Даньку «положить под домашний арест», как сказал Милевский.       Он и лежал, иногда засыпал, а проснувшись — думал. Никто его не беспокоил, всех отпустило, и каждый занялся своим делом.       Но к вечеру, проснувшись в очередной раз, он увидел возле себя Женю. Она прижала палец к губам, призывая его к молчанию.       — Ты не расскажешь, что произошло возле той стены? — шепнула она.       Даня снова подумал и отрицательно качнул головой.       — Ладно. Тогда я тебе расскажу, что со мной произошло. А ты — никому, смотри!       Даня кивнул.       — Я узнала, что стену первыми нашли не вы с Олесем, а Светка с Олегом. Любились там на камне в первую же ночь, на следующий день обхаживали друг друга, будто и впрямь любовь неземная. Потом Ольга с Лёхой… Олька сказала, что как в раю побывала. Наташка с Сергеем тоже там были, они молчат, не говорят ничего, но я всё чувствую. И я им позавидовала. Тушёнку отнесла, дура, просила любви. Мне Олесь очень нравится. А когда психанула и пошла банку забирать, на меня кто-то напал.       — Кто? — тихо спросил Данила.       — Ты не поверишь, возможно: Пан с картины Врубеля.       — Жень, это шутка, да?       — Он огромный был, на козлиных ногах. Лохматый, грудь, руки — всё в шерсти. Борода и волосы бурые с сединой, глаза белёсые и страшные, рога на голове. Он очень сильным был, затащил меня на тот камень. И я всё понимала, но даже крикнуть не могла, шевельнуться боялась. Потом, наверное, я под каким-то гипнозом была, страх прошёл… я сама ему всё позволяла…. И мне всё нравилось.       Данька приподнялся и заглянул ей в глаза.       — Жень, а может, ты просто заснула в лесу…       — Ох, Дань, как бы мне хотелось верить! Только больно было по-настоящему. И смотри, — она рывком стянула с себя бриджи: на внутренней поверхности бёдер были видны фиолетовые пятна синяков, крупные, они сливались и расползались почти до колен. — Я заметила их только на следующий день, подумала, почему бёдра болят, а внутри и не болит почти, саднит только.       Она стала одеваться, повернулась спиной…       — Жень, на спине тоже синяки.       — Это о камень, скорее всего.       — Нет, отпечатки пальцев, только очень крупные.       — Немиров, никому, повторяю! Я тебе рассказала, потому что подумала… ты же тоже что-то видел, да?       — Видел. Но не знаю что. Или кого.       — Что нам делать? Будем молчать, да?       — Да, надо молчать.

***

      (Окончание истории)       Олесь успел сделать себе карьеру, стал кандидатом наук, подумывал двигаться дальше, но затем рухнуло всё в стране, наука в том числе. Как и большинство людей, чувствовал себя потерянным, поддержки ниоткуда не было, КГБ ухнул в никуда вслед за Союзом. Помыкавшись по разным сферам, вновь вернулся в науку и через несколько лет защитил докторскую диссертацию.       Данила смог вернуться к своей стене только через десять лет. Ничего не изменилось в лесу, хотя за его пределами жизнь людей протекала через пень-колоду, с большими трудностями и ничтожными радостями.       — Ты прости, что так долго думал, — сказал Даниил, подойдя к алтарю. — Да и не было сомнений, просто жизнь так сложилась. Я не мог бросить Женьку одну, ей очень тяжело было. Из универа она решила уйти, хотя я отговаривал. Девочка родилась очень здоровенькая, нам с ней почти никаких хлопот не было. Ну, это пока не проявилась в ней необычная наследственность. Потом переезжали с места на место, пока ей не исполнилось пять лет, спасибо бабуля за ней присматривала и научила-таки прятать дар. Потом бабуля заболела, долго болела, тяжело. Говорила, что Манюнечке должна все свои знания передать, но та маленькая ещё. Умерла год назад. Теперь у нас Маня знахарка, но она умница, всё понимает, у неё друзья-подружки, и никто не догадывается ни о чём. А Женька, кажется, встретила свою любовь, вроде нормальный мужик, неделю назад мы оформили развод.       Он постоял, послушал тишину, а когда повернулся к стене, увидел прислонившегося к ней козлоногого бородача. Глаза бородача были синие-синие, а губы улыбались. Данька тоже улыбнулся в ответ.       — Вот, пришёл услышать ответы на все вопросы. Накопилось их у меня, поможешь?