Цена бесценного

Должно быть, он весит целую тонну, но ходит все равно неслышно — и Гамора не успевает спрятать старую потрепанную книжку. — Покажи, — требует Танос. Он всегда требует — и не знает отказа. Пока не знает, обещает она себе. Гамора протягивает ему рассыпающийся томик в кожаном переплете. — Сказки, — хмыкает он и открывает наугад, быстро листает пожелтевшие страницы. — Ты уже не ребенок, Гамора. — Я знаю, — отвечает она, упрямо вздернув подбородок — как ему нравится. — Отдашь мне самое дорогое, — читает Танос. — Направо пойдешь... Прекрасный принц... Знаешь, что это такое? — Глупости? — спрашивает Гамора, втайне несогласная. — Не глупость, — отвечает Танос, — но редкость. Это — игры с нулевой суммой... в жизни такое бывает нечасто. В реальности, Гамора, у каждого свой интерес — и хотя ваши цели могут разниться, часть пути нередко совпадает... Умей узнать этот интерес — и использовать. Мягко хлопает обложка, мгновение он взвешивает книгу на ладони. Гамора уверена, что сейчас он сожмет кулак, уничтожив бумажные города и страны, что прекрасные дамы будут смяты, а их рыцари — истерзаны, и все долины обратятся в горы, а буквы осыпятся со страниц. — Но все же бывает, — говорит вдруг Танос и возвращает ей книгу. — Вот только принцы тебе ни к чему. Тренируйся усерднее, и сумеешь защитить себя сама. Или же Небула возьмет верх. — Не будет этого, — возражает Гамора. — Я сильнее ее. Танос смотрит на нее так долго, что Гаморе начинает казаться, будто она сказала что-то не то. Он уходит, но на пороге разворачивается всем телом и говорит задумчиво: — Да. Это так. В низком тоне проскальзывает гордость, и Гамора больше не трогает книгу — не потому, что следует его совету. Просто ей неприятно, что он ее касался.

***

Она говорит о своей ненависти так часто, что немеет язык. — Ненавижу, — бессильно выплевывает Гамора. Ненавижу тебя, ненавижу этот трон, ненавижу эту жизнь. Ненавижу себя. Танос лишь усмехается. — Подойди, — однажды говорит он. — Мой подарок тебе, покажи его. Кинжал с двумя лезвиями, украшенный рубином; кинжал, который Гамора получила в день, когда умерла ее мать. Гамора мечтает, что настанет день, когда она вонзит этот кинжал ему в сердце — до самой рукояти — и знает, что сестра мечтает о том же. Если у него вообще есть сердце. — Баланс, — произносит Танос, удерживая кинжал на пальце. В его руках оружие кажется лишь хрупкой игрушкой. В его руках так выглядит любое оружие — даже Гамора. — Любовь, Гамора, — Танос стучит ногтем по клинку, — любовь — как этот кинжал. Всегда обоюдоострая. Любовь ранит — тебя и того, кого любишь. Дает силу. И делает уязвимее. Откуда тебе знать о любви, с ненавистью думает Гамора. Откуда тебе вообще знать о подобных вещах? — Твоя любовь — всегда отражение твоей ненависти, Гамора. Как твоя сила — отражение слабости. Любовь, ненависть... Танос протягивает ей кинжал и говорит: — Тебе выбирать. Она говорит о ненависти так часто, что слово кажется затертым и тусклым.

***

Она никогда не говорит о любви. Ненависть, застарелая и упрямая, ворочается в груди, приходит по ночам, держит за горло — и Гамора смотрит прямо, не отводя взгляда, до мельчайших деталей вспоминая все, что Танос ей сделал. Любовь подкрадывается со спины, незаметно и неслышно, неотвратимо. Любовь разливается в груди — и горло привычно перехватывает, но дышать отчего-то становится легче. У ее любви — карие глаза и насмешливый голос; она и вправду оказывается отражением ее ненависти — все, как он говорил. Слова и кинжал ждут своего часа. Гамора никогда не говорит о любви — кроме этого дня, когда дела настолько плохи, что в ход идет все — и признание, и клинок. И все бесполезно. — Надо было идти направо, — хмурится Квилл. Питер любит ее — и она любит его в ответ, но широкая, нечеловечески сильная ладонь снова забирает Гамору прочь. Небула молчит о своей ненависти, и на миг Гамора остро завидует — наверное, ей самой стоило поступать так же; быть может, тогда бы она не разрыдалась, горько и отчаянно, как в детстве, от одной только мысли, что убила его. Крик Небулы все громче, громче и громче, боль плещется в нем от края до края. Сердце сжимает ледяная ладонь, и Гамора называет Таносу планету. И любовь ранит — все, как он говорил.

***

И все же она не верит — до самого последнего мига. Гамора не знает, что будет, если Танос сам шагнет со скалы — ничего дороже у него и нет — и на миг боится, что это даже может сработать. А потом он оборачивается к ней, и смех замирает у нее на губах. Отдашь мне самое дорогое. — Нет, — говорит она. — Это не так. Это не любовь. Но Танос молча протягивает руку — совсем как тогда, тысячу лет назад; почему она не сбежала, зачем пошла с ним? — и обхватывает ладонью ее запястье. — Это не любовь, — упрямо повторяет Гамора. Я знаю, что такое любовь. Я люблю Питера. Я люблю... Потом она понимает, что это попросту не сработает — не может сработать; она лишь разобьется, и Танос не получит ничего. Игра с нулевой суммой — ее выигрыш будет означать его проигрыш. И Гамора перестает упираться. Ладонь Таноса разжимается, и ветер бьет ей в спину, режет волнами багряные волосы, и на миг Гаморе кажется, будто она летит. Он убил ее мать, он назвал ее дочерью, он вообразил, будто она — самое дорогое, что у него есть, он... Танос любит ее. За миг до падения Гамора ясно вдруг понимает, что у него все получится. Цена будет уплачена. За миг до падения Гамора надеется, что это ранит его смертельно.

***

— Зачем ты поступал так с Небулой? — не оборачиваясь, спрашивает его дочь, и новый рассвет Таносу больше не интересен. Волосы ее пылают ярче любого солнца. — Я говорил тебе, — роняет он. — Игра с нулевой суммой, Гамора. Твой выигрыш — ее проигрыш, и наоборот, — ее силуэт словно вырезан из бумаги, такой же тонкий, как пожелтевшие страницы старых сказок. Танос любуется ею бездумно, острой и опасной, и добавляет с затаенной гордостью: — Но ты ни разу не проиграла. — Ты говорил, такие игры — редкость, — возражает Гамора. — Это так. Потому мне и приходилось создавать условия поединка самому, — объясняет Танос. — Зачем? — В жизни такое бывает нечасто, — повторяет Танос. — Но когда случается — нужно быть к этому готовым. — Питер... он жив? — помедлив, спрашивает Гамора. Ветер легко играет с волнистой прядью, солнечные блики уже затопили зал розовеющим теплом. — Прекрасный принц, — хмыкает Танос. — К чему он тебе, Гамора? — Он не принц, — качает она головой и оборачивается к нему, упрямо вздернув подбородок — ему всегда нравилось это упрямство. — Он Звездный Лорд. В ее темных, широко распахнутых глазах стоят слезы. Танос медлит с ответом, а потом ведет рукой, и иллюзия расходится дымом. Зал пуст. Мгновение он думает о Гаморе — о настоящей Гаморе, которая лежит у подножия скал, с разметавшимися вокруг разбитой головы волосами, темными и густыми, как человеческая кровь. Думает, как вернется туда, как подхватит на руки маленькое хрупкое тело — будто она и не выросла вовсе — а потом вспоминает упрямый взгляд детских глаз, в пустоте, за вратами небытия, когда он сказал ей, что сумел собрать все камни. — Но какой ценой? Все лучшее, что в ней было — упрямство, и ярость, и милосердие — было взращено им, его руками, его любовью и ее ненавистью, и сплав этот был дороже, чем сплав его перчатки. Гамора не умела лгать — это было семейное — и Танос ответил ей правду: — Ценой всего.