А он просто хотел жить.

Как же тяжко.

      Боль тугою веревкою опаясала Брюса, овившись длинным удавом вокруг шеи и груди, обмотав и связав конечности. Он стал марионеткою собственного разума, собственных чувств и переживаний. Злость пожирала изнутри, обгладывая каждую кость, сантиметр за сантиметром, заставляя корчиться от невыносимой тоски и чувства безысходности, что с каждой долей секунды становилась громаднее и громаднее. Казалось, что еще совсем немного и все это раздавит его, прижмет своим огромным весом к бетонным плитам и в одно мгновение разбитый и потерянный человечишка просто исчезнет.

Как же ему хотелось просто взять и испариться.

      Едва никчемная и расколотая на воспоминания жизнь наконец обрела смысл, наконец вернула себе краски бытия и клей из новых пережитых моментов, полных счастливых будней, смог залатать нанесенные раны, как вдруг все снова разрушилось с грохотом и треском ломающихся надежд. Боль острою занозою торчала в сердце, а то сбивалось с ритма в зависимости от волны болезненных воспоминаний. А волны те накатывали огромными цунами, и лишь штормового предупреждения нельзя было дождаться.

ОН убил двоих, Одним только прыжком.

      Ненасытная бездна объятых в сумерках улиц города так и манила его к себе, так и зазывала в свои холодные коварные объятия, и лишь заменою песнопению коварных сирен служили жалкие звуки городской жизни. Готэм — город без жалости и сострадания к кому бы то ни было. Готэм был безчувственен и к Брюсу Уэйну.

Зачем?

      Зачем тебе понадобилось забирать у бедного разбитого мальчишки последнюю радость в жизни? Для чего? Неужели он чем-то огорчил тебя, или может, разочаровал? Зачем холодными ветрами ты осыпаешь его теперь, стоящего на краю той самой крыши, похороненного душою вместе с ним? Никто не идеален да и быть таковым не может, ведь совершенство — это лишь глупые человеческие предрасудки, ведущие массы в объятия жнецов в погоне за счастьем и смыслом сиять в этом тленном погоревшем мире. «Будь совершенным, будь правильным.» Не будь же собой, будь грязною куклою с сундуками, что наполнены улыбчивыми и чистыми масками. Будь угодным толпе, а иначе живи в однородной массе восторгающихся другими идолами.

А он просто хотел жить.

      Как же жестока и несправедлива жизнь… Как мог ты полюбить того, кто должен был числиться в первых рядах врагов твоих? Как посмел ты, мальчишка, посягать на сердце его и получать ответ? Было ли то взаимностью Брюс сказать уже не может, более того, думать о том он больше не желал.       Улыбка его казалась злобной; он смотрел на бредущих куда-то по улице людей, чувствуя себя в лучшем случае звездами — неприкосаемыми и всевидящими, — в худшем же ветром, что приследует каждого, что прознал все закоулки и уголки улиц порванного в клочки городишка. Он улыбался для него, он мог бы и рассмеяться тоже, но был велик риск его обнаружения. Брюс не хотел, чтобы его нашли живым.       Джим Гордон занял почетное место в рядах ненавистных Уэйну людей, то самое, что должно было быть когда-то отведено Джерому. И не напрасно. Брюс понимал всю суть поступков нынешнего капитана полиции, знал, что тот желал помочь, но, как обычно это происходит с Гордоном, все его мотивы были очернены и раздроблены.

Он отнял последнее.

      Альфред был несомненно дорог Брюсу, но ничего более благодарности и задолженности перед ним Уэйн не ощущал. Он был последней крупицой, что осталась от семьи, но при этом таковою не являлся. Дворецкий постоянно норовил поднаправить Брюса, привить к нему свои взгляды и ценности, но иногда это выходило за рамки терпимости. По настоящему его понимал только Джером.       Иногда казалось, будто Валеска совсем не слушает своего гостя, витая где-то в облаках, раздумывая о чем-то своем, но тем не менее он всегда запоминал ключевые фразы, непременно используя полученную информацию при любом подвернувшемся случае. Подобное заставляло Брюса следить за тем, что именно он рассказывает Джерому и в каком контексте. Это не было оставлено без внимантя рыжего, который поставил в упрек Уэйну «недоверие» и «пренебрежение» им.       Брюс навещал психиатрическую лечебницу так часто, что лишь чудом удавалось придумывать отговорки для Альфреда и оставаться вне радиуса подозрения. Брюс не был сверхумным, но даже ему сразу же было понятно, что весь Аркхем находится у Валески в зоне подчинения. В каком-то смысле Уэйн был связан по рукам и ногам, ведь перестань навещать Джерома, тот непременно бы нашел его сам. Он наказал бы его.

Наказал бы еще раз.

      Вспомнить было проще-простого, требовалось лишь закрыть глаза и вновь отдаться в его объятия. Джером был разным в зависимости от обстановки или обстоятельств. Случались и увечия, и травмы, но Брюсу было все равно. Он любил ту боль, он будто наркоман подсел на грубость и силу, будто одержимый жил мыслью о новой встрече.

Никогда не стройте планов на будущее: они имеют обыкновение ломаться.

      Так случилось и с Брюсом. Как бы не рвалась его душа к Джерому, как бы не тянулся он всем своим существом в лечебницу, случился и отрезок времени, когда они были изолированы друг от друга. Валеске было чихать на причину долгого отсутствия мальчишки, он не воспринял тогда всерьез ни единого опрадания Уэйна, ровно как и тот угрозы. Брюс уверял Альфреда, что попал в руки уличным хулиганам, что лиц их не видел да и искать смысла нет: он «дал им сполна», но еще долго Брюс мучался от надоедливого надзора своего дворецкого.       Джером в тот день был в настроении, именно потому он позволил Брюсу довольствоваться большой порцией боли, именно потому был снова требователен и безжалостен.

Они любили играть.

      Не часто Брюсу удавалось проносить в лечебницу игрушки, да и Джером не настаивал: ему вполне хватало своей любимой. Брюс надеялся, что не является для рыжего таковой, но иногда в голову забредали разной масти мысли. Оба любили и оба были уверены в том, что друг-другу не нужны. Валеска однажды спросил у Брюса: «Зачем?», а тот ничего так и не смог сообразить, так и не ответил. С двух сторон это было расценено по разному: так как отторжение и безразличие, так как и смущение и преданность.

Холодно.

      Ветер все еще разгуливает по крыше, так и норовя столкнуть Брюса вниз. Колко. Сердце, будто окаменевшая порода, рассыпается на части, и, возможно, где-то среди крупиц можно будет найти ту самую занозу, зовущуюся любовью. Кто найдет крупицы, что развеются в скором времени по ветру? Кто поймает витающий в воздухе дух смерти? Кто направит его к нему? Это уже не важно, ведь

они найдут друг-друга.

при любых обстоятельствах.