This is the way I say 'I love you'

      Так, как написано чернилами, черными и въевшимися как факт, врезавшиеся в кожу, которые никогда не исчезнут.       Так, как сказаны, шепотом в ночи или криком в толпе, или даже бессвязное бормотание, первые слова между двумя очень особенными людьми.       Так работает Вселенная, люди просто вместе, они это делают лишь потому, что так складывается. ***       Какаши семь, и тогда он наконец-то решил спросить своего отца то, что гложило его, сколько он себя помнил.       — Пап, — начал мальчик, ухватившись маленькой ручкой за край отцовской рубашки, ожидая, пока тот повернется к нему. Он слегка поднял рубашку, чтобы видеть небрежные, написанные черным, слова возле тазовой кости мужчины.       — Что это? — спросил аккуратно Какаши, перечитывая строчку снова и снова. Сакумо улыбнулся и поднял рубашку еще выше, пробегая большим пальцем по линиям и петелькам, любяще улыбаясь словам.       — Это первые слова, которые твоя мама сказала мне.       Какаши продолжал молчать, сохраняя бесстрастное лицо, когда он смотрел на своего отца. Мужчина больше не смотрел на него, взамен, его любящая улыбка была обращена к небрежной черной надписи на его оголенной коже. Его улыбка обращена к его соулмейту.       — Ты сделал с ними татуировку? — спросил мальчик.       — Нет. Эти… эти строки были со мной, как я родился, — прерывисто вздохнул Сакумо. — Они были на моей коже, сколько себя помню.       Какаши кивнул, вспомнив урок в начале года, когда его учитель объяснял классу о «строках» и «надписях» и о том, как «это будет подарено им с момента рождения, чтобы найти того особенного человека».       Он помнит счастливый визг и довольные усмешки мальчиков и девочек, которые закатывали рукава, снимали носки и убирали волосы, чтобы показать друзьям свои строки.       Какаши не двинулся, вместо этого он остался сидеть и наблюдать, как одноклассники смотрят надписи с чернилами, рассыпанные по их коже. Он глубоко дышал.       — Почему у меня нет даже одной? — спросил он.       Сакумо остановился, посмотрев на Какаши. Он не знал, что делать и запустил руку в свои волосы, привычка, которая передалась ему от отца, когда тот также не знал, что делать.       — Прости, не мог бы ты…       — Почему у меня нет надписи, пап? — Какаши спросил снова, указывая на бедро отца, где та была спрятана под рубашкой мужчины. — Я проверял.       Сакумо выдохнул, запустив пятерню в волосы раз, второй, и сел на колени, чтобы видеть глаза сына. Он ухватил его за плечи напряженно и очень серьезно.       — Уверен? — Какаши кивнул на это. — Даже точки? Мазка? Крохотной линии? Может, ты пропустил ее?       Какаши помотал головой.       — Я проверял дважды каждый день, когда просыпался и когда ложился спать, пап.       Мужчина нахмурился, запустив пальцы в волосы. У его сына… У его сына нет метки? Линии? Мазка? У Какаши нет соулмейта?       Впрочем, он попытался слегка усмехнуться, надеясь как-то успокоить нервы и волнение в своей душе.       — Возможно не сейчас. Может, он еще не родился, понимаешь?       Какаши кивнул. Он не спрашивал, что за «он», потому что он знал, что так отец всего лишь пытается говорить с ним о соулмейте.       Он не думает об этом больше, хотя все также прилежно проверяет каждый участок тела, стоя долго перед зеркалом перед тем как пойти в кровать, чувствуя небольшую грусть, не находя ничего.       Нет никого.       Он не позволит знать отцу, тем не менее.       ***              Когда Какаши было тринадцать, он решил остановиться. Он решил остановиться ждать, искать, предвосхищать и откровенно мечтать о метке, надписи или линии на его теле.       Однако, он начал гордиться своей безупречной, чистой кожей и сильным телом. Он начал быть независимым, слишком самостоятельным, но продолжил быть одиноким и выдерживающим одиночество.       Он игнорировал жалостливые улыбки друзей и полностью отдался учебе. Он тихо фыркал, когда слышал крики, плач и разрывы его друзей с их соулмейтами.       Он решил, что соулмейт это не лучшее, что может быть, когда к нему опять пришла Рин, после громкого разрыва с ее «соулмейтом», плача и смущаясь, с болью и грустью. Он заставлял ее забывать о случившемся, говоря лживые слова о нем, когда они лежали рядом друг с другом, псевдо обнимаясь.       Он рад, что ему не приходится переживать эти взлеты и падения, да и нет, «я люблю тебя» и «я ненавижу тебя», все эти вещи, что приходят с соулмейтом и черной меткой на идеальной коже.       Какаши позволил себе пропустить волосы Рин сквозь пальцы, оставить легкие поцелуи на ее потном, оголенном теле, игнорируя маленькие завитушки и изгибы сзади ее шеи.       И, как обычно, он дал ей уйти утром, улыбающейся, заплаканной и падающей обратно в объятия своего соулмейта, шепча «Прости меня», «Я обещаю», «Я люблю тебя», что остается только между ними.       Какаши пожимает плечами, позволяя себе побаловать еще одного друга, другого безумца, раздираемого собственным соулмейтом.       Он в порядке, лишь потому, без соулмейта и с горсткой «любви» на одну ночь.       (Он не в порядке. Будто ему снова семь и мысли в голове только об одном — почему. Почемупочемупочему у меня ее нет? Что если у меня не будет метки, линии, надписи, даже точки или мазка? Утром он загоняет эти мысли подальше, снова гордясь своей безупречной кожей и свободой от проблем соулмейта.)       ***       Когда Какаши было двадцать один, и он поступил в правовую школу, он нашел себя в вечеринках, которые устраивали его друзья для него, они пили и сидели рядом со своими избранниками. В помутненном алкоголем состоянии и глупой мысли, он набил себе тату.       Он думал, что это самая дурацкая идея в мире, но друзья думали иначе, хваля друг друга за гениальную идею. И почему они раньше не задумывались сподвигнуть Какаши набить татуировку?       Они пьяно хихикали, когда подтолкнули его к экспресс-тату на улице. Это место было тёмным и подозрительным на вид, но они уже на полпути, чтобы отключиться, и не могут пойти дальше, оставив его одного прямо на этом месте.       Женщина внутри была старой, улыбающейся и доброй, когда в ее палатку ввалились пьяные студенты, железной хваткой таща своего пепельноволосого друга. Она поднялась с места и ее брови, когда студенты посадили парня, взметнулись вверх.       Рин часто моргала, икала и трясла своей головой. Она слегка надулась, пробежавшись грубо ладонью сквозь растрепанные волосы Какаши перед тем, как повернуться к своему соулмейту.       Какаши чувствовал себя снова ребенком, с парочкой, которая стояла позади него, как его родители. И не имеет значения, что не помнил, как выглядит его мать.       — У этого бедного мальчика нет надписи, — грустно пробормотала Рин, пытаясь придать больше грусти голосу и преуспела казаться расстроенным маленьким ребенком, которому не купили конфету в магазине.       — Поэтому мы решили ему дать одну! — она радостно завопила, подняв руки вверх и засмеялась, упав на соулмейта. — Это твой подарок на День рождения, Какаши!       Какаши кивнул, смотря, как они, спотыкаясь, уходят из палатки, устроив шум снаружи с другими друзьями.       Он задался вопросом, дорого ли будет свести татуировку.       Когда он повернулся лицом к старой женщине, то был удивлен, что она улыбалась ему, ожидая, что он скажет.       — Я не знаю, что хочу, — Какаши пожал плечами.       Женщина одарила его улыбкой, понимание ясно читалось на ее лице. Это было впервые, когда кто-то улыбался, услышав о том, что он без линии. Она улыбалась, будто она понимала и знала что-то, что было секретом для других.       — Может Вы дадите мне удивить Вас? — спросила она, будучи готовой и поднеся тату-машинку. Какаши осторожно посмотрел на нее. Затем он кивнул, соглашаясь.       Что действительно странно, потому что адекватный Какаши никогда бы не согласился на эту затею. Черт, он никогда не был бы в маленькой, темной палатке, если бы захотел сделать тату. Но он решил так, потому что был пьян, и его друзья силой затащат обратно, если он выйдет без тату.       — Лишь… лишь ничего оскорбительного, пожалуйста, — проворчал он, снимая кофту.       Женщина кивнула, приступая к работе.       ***       Какаши двадцать семь, кожа почти безупречна, если не считать маленькую надпись-тату на его спине, возле правого плеча. Он знает, что там написано, и он избегает вытягивать шею и смотреть в зеркало на его надпись (тату).       Он хочет забыть о ненадписи, татуировке.       Иногда, однако, в спасительной темноте и комфортной кровати, он закрывает глаза и дает себе право на мысли и фантазии.       Он играет-воображает как маленький ребенок, рисуя мир, где он встретит незнакомца, они случайно сталкиваются друг с другом, может быть, в каком-то случайном месте, где Какаши едва ли ходил, а затем Незнакомец болтает те три слова, и Какаши посмеивается, удивленный и невозможно счастливый, потому что эти три слова были на нем с момента рождения и теперь Незнакомец не был Незнакомцем, а его Соулмейтом.       Затем он спит, просыпается и гордится своей почти безупречной кожей и аккуратной, стильной татуировкой на его спине и идет работать.       ***       Полгода на работе и Какаши внезапно понимает, что его тату не потеряла цвет, что странно, потому что татуировки выцветают.       Он вспоминает старую женщину с большими и довольными глазами, улыбающейся ему с пониманием, и храня секрет за губами на кончике языка.       Она, вероятно, говорила ему что-то для своей жизни, но он не может вспомнить. Это мысль есть, но она не четкая, расплывчатая и едва видимая. Какаши удивился, что она, возможно, сказала ему тем вечером, где он наклонился и игла тату-машинки написала «линию» на его коже, разум пьян, а друзья шумят на улице.       Он не может вспомнить. Спустя какое-то время он предполагает, что это было что-то незначительное, игнорируя то, как это задерживается где-то на подсознательном уровне.       («Не волнуйся. У каждого в этом мире есть соулмейт, будь то у них надпись или нет.»)       ***       Это большая возможность, которая может сделать или сломать Какаши карьеру, и поэтому Какаши не спал все эти дни, потому что он хотел стать старшим партнером в юридической фирме в его-то почти тридцать лет, и эта вещь неразрушит его планы.       Так что, сон он решил заменить на такой необходимый организму кофеин. Уже как третий день он устал от мягкого, горького кофе с офисного буфета и, решив побаловать себя, пошел к ближайшему кафе, в котором одни девушки (и несколько парней) в штате, которые постоянно сменяют баристу, но вкусно варят кофе.       Это, возможно, не самая большая ошибка Какаши в его жизни, но самая дурацкая.       Дурацкое ожидание. Он стоял десять минут в очереди, и было такое чувство, будто она совсем не двигалась. Он нуждается в кофеине, а затем убежит обратно в офис на встречу и это, это вынуждает его опаздывать!       Все равно он ждет в очереди, потому что больше не может пить дешевый кофе из буфета.       Однако, добравшись наконец-то к барной стойке, Какаши был полностью бодрым, потому что его переполняли раздражение и злость, и тепло, которое распространялось по кафе. Он тихо фыркает, пропуская волосы сквозь пальцы и ворчит себе под нос:       — Наконец, блять.       Он не обратил внимания как бариста поморщился, принимая его заказ, и принялся писать в телефоне, отвечая на вопрос Рин «Где ты? Ты никогда не опаздываешь», прочитав еще пару сообщений.       Когда он положил телефон в карман, он лишь хотел забрать свой кофе и уйти, оставив несколько чаевых на барной стойке, сорвавшись на бег к офису.       Он увидел, что бариста улыбается ему, держа в одной руке пустой стаканчик, а в другой фломастер. Он наклонил голову, спрашивая имя Какаши.       Ты серьезно, блять?       Тем не менее, Какаши сказал ему свое имя, проигнорировав ошибки в произношении и наконец-то, наконец-то, забрал свой кофе, даже не взглянув на бариста, когда кинул деньги на барную стойку и побежал в офис.       ***       Какаши вернулся в офис всего несколько минут назад и разозлился. Он думал о медленном и дебильном бариста и удивлялся, что у него за проблема. Он работал в сфере услуг, и не должен ли он быть, ну, знаете, более расторопным в своей работе?       Он проскользнул в конференц-зал с присущей грацией и сделал глоток кофе, почти ожидая его выплюнуть обратно. Тот парень вообще не выглядел как пристойный бариста.       Он должен проглотить это, не дав себе нахмуриться, и открыть файлы к началу встречи.       Черт, отменный кофе.       ***       Однажды Какаши словил себя на том, что стоит напротив барной стойки снова, ожидая, пока у него примут заказ. Барная стойка пуста и Какаши удивляется, с какой кстати он стоит здесь.       Он порицает себя тем, что здесь делают гребанный хороший кофе.       Указательным пальцем он жмет на звонок снова, раздается громкий звук трели в полупустом кафе.       Ничего. Решив, что этого достаточно, мужчина решает покинуть заведение. Он слышит громкий стук и большие шаги на лакированном деревянном полу.       Внезапно его одёргивают назад, и Какаши низко рычит, дергая плечами, чтобы сбросить чужую руку с них. Он оборачивается, вопиюще и слегка неуверенно, и видит слишком яркую улыбку бариста.       Мужчина дает уйти, улыбаясь и слегка запыхавшись. Он делает движение рукой, отводя ее назад, а другой достаёт из-за спины меню и спрашивает Какаши его заказ.       Какаши кинул взгляд на прикрепленный бейджик к коричневому фартуку. Обито.       Со вздохом, он поворачивается лицом к барной стойке и озвучивает свой заказ. Обито, все еще улыбаясь, кивнул и что-то быстро записал фломастером на бумажном стаканчике.       Когда он отдал Какаши его кофе, Какаши удивился, увидев слова «К» и «Мне жаль», написанные в какой-то бесцеремонной форме.       — Спасибо, — кивает Какаши перед тем, как повернутся и найти свободное место.       ***       Следующий раз он ловит себя в том же кафе, возле той же пустой барной стойки, но сам Какаши более терпелив. Он позволяет себе ухмыльнуться Обито, который делает то же движение снова — правая ладонь на сжатом кулаке, рисующая круги вокруг его груди. Нахмурившись, Какаши предполагает, что у него проблемы с сердцем.       Его глаза снова блуждают по бейджику Обито, и на этот раз Обито надел свободную рубашку с широким воротником, открывая его ключицы и линию, что выведена на его бледной коже, изгибаясь и скручиваясь вокруг кости в странно соблазнительной манере.       И что странно, уже прошло время, как Какаши забрал кофе и вышел за дверь, направившись в офис, картина все еще в его голове, такая же соблазнительная и ясная.       Это все странно и бесцеремонно, и раздражает его весь день.       Это случилось посредине написания некоторых заметок к его следующему крупному делу, когда он внезапно понял, что это его почерк находится на коже Обито, слова «наконец, блять» на видном, насмешливом и видном, месте.       ***       После дела Какаши поднимается к пустой барной стойке, и перед тем, как его указательный палец нажмёт на звонок, он сможет услышать громкие шаги, и улыбка Обито появится снова, светлая и счастливая.       Какаши отказывается думать о возможных причинах улыбки Обито, будто он только увидел своего иллюзорного соулмейта.       (Даже если это потому, что Какаши и есть его соулмейт. Может быть. Вероятно. Весьма вероятно.)       Обито улыбается, делая привычное кулак-на-груди движение, а затем тихо спрашивает заказ.       ***       Какаши чувствует тяжесть тату, осведомляя его расположение и помня каждую одинокую петлю, прямые и под углом, три слова на его спине, переворачивая свой стаканчик из-под кофе, слова «Я люблю тебя», написанные на видном месте. Он не знает, что более тупо: факт, что этот идиот-бариста признался (?) ему, написав это на стаканчике с кофе или, что эти слова написаны точно таким же почерком, что и у него на спине.       Возможно, факт того, что его сердце пропускает удар - головокружительное счастье, которое заставляет его хотеть танцевать, и это дурацкое выражение собственного лица, которое он видит у своих друзей, что нашли своих соулмейтов, тех, в которых они были по-глупому влюблены.