Вся ваша безупречность не вечна

Джерард стоит посреди мокрой дороги, ведущий в пугающую бледную дымку. На обочинах темные силуэты кустовых веток тянутся длинными отростками, больше похожими на тонкие пальцы, к свету. Помимо него на дороге стоят еще двое мужских фигур. Они слегка расплываются, их лица повернуты вперед, где медленно расплывалась дымка. Пугающая тишина прервалась скрежетом шин по асфальту и, развернувшись он увидел затемненный автомобильный силуэт и яркий свет фар. Двое парней никак не реагировали, бездумно, словно роботы, смотря в даль. Джерард испугавшись скорого приближения автомобиля, резко отпрыгнул в сторону, приземлившись коленями на камни. Кожа на коленке ободралась и из свежей раны начала сочиться кровь. За его спиной послышался скрип тормозов, а позже хруст костей и рухнувших на асфальт тел. Машина прибавила скорость, скрипя шинами. Джерард понял, что водитель буквально вжимает педаль газа в пол, все дальше удаляясь с места происшествия. Парень тяжело дышит и испуганно озирается по сторонам. -Джерард… Джерард резко подскакивает на кровати, сонно протирая глаза. В его комнате находятся несколько фигур, стоящих вокруг него. Он чувствует их тяжелые взгляды на себе, но не видит их глаз.Кто-то берет его за голову и резко укладывает обратно на подушку. Существо кладет ледяную руку на глаза Джерарда и, наклонившись к его уху, столь же ледяным дыханием выдохнуло. -Спи. Другой рукой оно обхватило его горло чуть сдавливая и тут же отпуская. Парень вновь резко поднимается, тяжело дыша и осматриваясь по сторонам. Вокруг нет ни единого следа чьего-то присутствия, кроме дикого холода, постепенно отступавшего, и жжения на горле парня. Его кожа будто пронзалась миллионами иголок, словно кто-то приложил к его шее кусок льда. Тяжелая рама его окна с грохотом распахнулась. У парня затряслись руки, когда он встал с кровати. Теперь уже вместо чьих-то пальцев его горло сдавливал страх. Подойдя к открытому окну он не увидел ничего, судорожно выдыхая он потянулся за ручкой, в то время, как его руку перехватило то самое существо. Джерарда непонятно от чего трясло, он медленно повернулся. Вместо черной пустоты он увидел два желтых глаза. А затем ничего. Он снова в своей кровати, резко встает и начинает чуть ли не задыхаться. Окно в его комнате открыто, в помещении все так же холодно, а шея до сих пор покалывает в районе тех прикосновений. Парень устало потер переносицу, зарываясь в отросшие волосы. Он никогда не помнил свои сны. Хотя, это было за гранью сна. Столь реалистично, столь ощутимо… Парень пошел в ванную, скрипя старыми черными половицами. Умывшись, он поднял взгляд к зеркалу. На его шее красовались розоватые пятна от руки. Они словно цветы разрастались по коже. Это был не сон, это был не сон, это был не… Сон. На его шее и глазах вновь появились черные ледяные руки. Они аккуратно легли на участки его кожи, вначале чуть невесомо касаясь их, а затем с силой сжимая. У парня перехватило дыхания, воздуха катастрофически переставало хватать. Перед глазами появились разноцветные звездочки, напоминающие узоры калейдоскопа, искусно приобретая различные силуэты и вновь превращаясь в неразборчивую кашу. Его ухо вновь обдало ледяным дыханием, но теперь уже оно ничего не говорило. Парень не видел, но чувствовал его улыбку и насмешливый взгляд. Он чувствует себя мышью в объятьях кота. Оно прикусывает мочку его уха, а затем все исчезает. Словно здесь никого и не было, словно это была глупая галлюцинация, словно это все был бред, выдуманный затуманенным сознанием. Джерард оседает на пол, жадно глотая воздух, словно это последние остатки кислорода на планете. Его горло болезненно ныло, с каждым вздохом ему все сложнее становилось дышать. Перед глазами плыло, веки наливались свинцом и, как в замедленной съемке, закрывались, отказываясь приподниматься. Все его тело будто отяжелело, к горлу подкатил болезненный ком. Снаружи раздался стук. Кто-то не дождавшись ответа бесцеремонно, но очень кстати, вошел внутрь. Человек постоял на месте некоторое время, после чего решительными шагами направился к двери ванной. После неоднократно повторяющегося стука, ручка двери начала медленно опускаться. В помещение вошел какой-то парень, глаза Джерарда отказывались фокусироваться на нем, поэтому он мог лишь видеть смутный силуэт с нечеткими очертаниями. Войдя внутрь он присел на корточки, что-то шепча себе под нос. Парень вначале проверил пульс и зрачки, после чего отошел в сторону, быстро набирая какой-то номер на маленьком мобильнике. Глаза Джерарда в этот момент потеряли какую-либо связь с мозгом. Он начал отключаться, медленно отходя в бессознательность. … Джерард открыл глаза, все также находясь в своей кровати. Все осталось в совершенстве так, как было вечером, когда парень выключил прикроватную лампу. Вот только его шея все еще болезненно покалывала, а в помещении было невероятно холодно. Паника накатывала парня с головой, бережно сжимая в своих объятьях. Он старался привести в норму свое учащенное дыхание и трясущиеся руки, но ничего не выходило. Все было слишком странно, слишком реально, слишком ощутимо, чтобы быть сном. Его мозг окутала дымка, стирая грани между разумом и безумием, смешивания их в одно целое. Джерард представлял себе жизнь как льняное полотно, натянутое на подрамнике, а каждого человека — художником с масляными красками в руках. Он свято верил в то, что чтобы в его жизни не произошло, каждый лишний мазок — лишь его вина. Но сейчас на его холсте образовался огромный черный круг, аккуратно выведенный тонкими пальцами холодных рук. Парень любил контролировать свои действия, эмоции, свою жизнь. Еще с самого раннего детства на его плечи легла ответственность в виде воспитания брата и своего собственного. С последним, по версии его родителей, он не справился. Но Джерард думал по другому. Вернее, он знал. Знал, что все под контролем. То, сколько алкоголя он выпил или сколько сигарет выкурил за день. Все было под его чертовым контролем. Если жизнь он представлял в виде холста, то единственным его способом исправить ошибку было разрушение. Саморазрушение. Это всегда было его выходом из проблем, ответом на все вопросы. В твоей броне появилась пробоина в виде эмоциональной нестабильности? Почему бы не напиться и не начать бить себя, сидя на полу в ванной? А был ли у него выбор? Джерард до последнего цеплялся за столь греющие мысли о том, что он кому-то нужен. Но это был лишь маленький кусочек из целого пазла самообмана, коим тешал себя парень до определенного возраста. А затем все. Его картина теряла смысл, блекла в галерее среди других произведений, насыщенных яркими красками. На их работах были чужие мазки: родителей, друзей, близких… А Джерард все делал в одиночку, помогая писать его брату. Вся его жизнь в цветах картин жанра классицизм. И он научился это принимать как должное, не пытаясь сменить стиль или палитру. Он боялся того, что происходило в его жизни. Все окружающие выхватывали кисть из его изящных пальцев и кричали на него, говоря что правильно, а что нет. Давали советы, ругали за неправильно подобранный цвет, ведь тот был чуть ярче, чем им было нужно. Но его спасением стала его подруга. Энергичная девушка с всегда ярко накрашенными губами. Она выделялись, словно Сириус среди ночного небосклона и других звезд созвездия Большого Пса. Она отобрала у родителей Джерарда его кисть и отодвинула старую палитру, давая ему в руки самые яркие краски, а в свои беря руль старого автомобиля ее отца. Вот так Джерард и оказался здесь, надеясь на лучшее. У него уже был набросок и план, но этот леденящий кровь страх окутал его, удушая тонкими черными руками. Линии вновь закрашены, а кисть отброшена в сторону. Раз ты — художник своей судьбы, то почему ты в смятении? Раз ты не можешь контролировать мазки, заполняющие твое полотно, то можно ли считать тебя автором? Рождаясь, мы опираемся на совершенную импровизацию. Пока наши родители вкладывают нам кисть в руки, они не замечают, когда нужно отпустить, а когда наоборот. В итоге ты перестаешь пытаться, разрывая в клочья плотоно, откидывая палитру и посылая к черту все, что тебе дорого. Потому, что все не так, как ты хотел. Все не идеально, не безупречно для тебя. Ты шепчешь одними иссохшими губами «прощай» и уходишь, закрывая дверь в свою мастерскую.