The Fall

Она падала. Сквозь холодный мрак, в котором не было место воздуху, сквозь липкий, тягучий туман. Гамора всегда была начеку, в любую минуту готовая среагировать на какую угодно ситуацию разной степени сложности, и все же, она падала с небес в безжизненную темноту, чтобы заполнить её своей душой. Там, наверху, она различала какие-то силуэты. Были ли это живые существа или всего лишь тени когда-то живых? Или может, бескрайние пустые равнины Вормира окутывали её разум в свою горьковатую магию, чтобы успокоить так сильно колотящееся в груди сердце? Гамора кричала и тянулась к чему-то, что находилось далеко-далеко. Не на этой планете, возможно, не в этой галактике. Наполовину целестиал. Наполовину землянин. Звездный Лорд. Интересно, думала ли она, что однажды будет думать о нем в таком свете? Об этом кучерявом засранце со странным вкусом во всем, что касалось жизни. Она не знала ни его музыку, ни его корабль, не могла различить порой странные отсылки к культуре землян. И все же ей не потребовалось слишком много времени, чтобы узнать и его музыку, и его корабль, и услышать историю о Зарду Хассельфрау. Он был преступником. Он был героем. Мужчиной с храбрым сердцем и безумной семьей, частью которой вскоре стала и она. Одинокий мальчишка из Миссури покорил её сердце. Как бы ей хотелось замедлить бег времени, отмотать все назад и признаться ему в своих чувствах в более подходящей обстановке — на очередном задании, где им нужно было убить гигантскую мерзкую тварь. Или прямо посреди перестрелки с бандой мародеров на далекой разрушенной планете. Или во время очень неловкого разговора с ним пьяным, зная, что он вряд ли что-то вспомнит на утро. И чего она хотела меньше всего на свете, так это признаться ему в любви, стоя в смертельно крепком захвате Таноса, зная, что Вселенная обречена погибнуть. Она падала, и уже ничего нельзя было изменить. Слезы, застывшие внутри, теперь выжигали глаза своей солью. Крик отчаяния тонул в скорбном завывании ветра. Падение было заключительным аккордом её жизни, прямо как последние слова в песне The Rubberband Man — «спускайся, спускайся вниз» — которой она подпевала вместе с Питером в другой, лучшей жизни. Впереди её ждала лишь пустота, и Гамора знала это.

***

Питер рвался в бой с тех самых пор, как эта фиолетовая гигантская виноградина с мощной челюстью потянула Гамору с собой в портал. Он был опустошен, он был полон ярости. Он поклялся сам себе, что, где бы они ни были, он найдет их и разорвет на мелкие кусочки Таноса, короля бурдюков. Стычка на Титане привела к сокрушительному в прямом смысле поражению, еще дымились кратеры от кусочков луны. А в груди у Питера Квилла дымились обугленные остатки сердца. Гаморы не стало. Он опоздал, он проиграл, и теперь её не вернуть. Безумный титан исчез, забрав с собой воздух, как забрал её целую вечность назад. Она всегда казалась такой неприступной, холодной и чертовски опасной. Соратница Таноса, его приемная и любимейшая дочь. Слава опережала ее всюду, где были хотя бы намеки на письменность и новостные издания. И все же Питер умудрился втюриться без памяти, до дыр заслушивая Hooked On A Feeling, в каждый момент времени выставляя себя еще большим придурком, чем он был на самом деле. Она оттаивала медленно, словно боялась довериться ему, маленькому ребенку в теле взрослого мужчины. И все же, доверилась. А он взял и налажал. С ней, с Таносом, со Вселенной. Пути назад больше не было, как не было и её. Когда Квилл почувствовал падение в безмолвную неизвестность, за которой следовало лишь забвение, он вздохнул с облегчением — хоть не придется жить в мире без Гаморы. А может быть… может быть, она ждет его там, по ту сторону, уже готовая закатить глаза в ответ на его дурацкую шутку? Питеру так хотелось в это верить. В это и ни во что другое. — Вот блин, — неверяще прошептал он, ведь с самого детства знал, что после смерти жизни нет. Завтра наступит новый день, и все, что останется от Питера Квилла, это его мечты.