Родинки

Я знаю, где находится каждая родинка на ее теле. На внутренней стороне ляжек, на бедрах под лентами трусиков, в сгибах рук, между пальцами, на внешней стороне ладоней и, особенно, на груди. Я озабоченный? Возможно, вы правы. Пошляк? Тот еще. Романтик? Совершенно верно. Я люблю и, как мне кажется, совсем не умею противоречить самому себе. Она тоже не уверена. Мы во многом думаем одинаково. Я касаюсь ее, и поцелуями пересчитываю, медленно называя каждую родинку. Первая… Вторая… Третья… Вдруг какая-то сбежала или родилась новая? Глупо? Так точно, сэр. Вы правы. Но мне нравится. Ее это смущает. Я люблю, когда она надевает футболки с глубоким вырезом, с любыми вырезами. Я люблю смотреть на нее и пожирать взглядом. Люблю глядеть на ее грудь, часто и с неким расчетом посыпанную родинками. Люблю трогать ее и насмешливо сверкать всеми тридцатью двумя, когда она густо краснеет от смущения. Я не люблю лишней одежды. Ведь она такая красавица и, в отместку, заставила и меня полюбить себя настолько, чтобы дома надевать максимум шорты и футболку. Очень короткие шорты. Очень широкую и длинную футболку. Раньше я никогда не носил шорт. Я очень долго привыкал к себе, пытался себя полюбить, но все без толку. Самостоятельно у меня ничего не выходило. До тех пор, пока я не встретил ее. Мы познакомились в соцсетях, и даже не в твиттере, как я привык. А во вконтаче. Понимаете? Я — ВКонтакте. Смешно до коликов. Но так и было. Я решился и искал однажды ночью людей из своего города. Уж и не вспомню, зачем. Вранье, что ты помнишь все о той первой встрече. Я не запомнил со дня первого поцелуя ничего, кроме самого мига поцелуя и ее смущенно-красной мордашки перед собой, что говорить о переписке, встрече… Тогда я был выше неё. Но инициатором поцелуя стала она. Первый секс был… нервным. Мы не знали, что делать, пытались повторять что-то простенькое из порнушки, но легко ли двум девушкам? Если вы скажете «да», то я рассмеюсь вам в лицо. И, пожалуй, не стану вдаваться в подробности. Наутро я проснулся первым. Она головой лежала на моей груди, моя рука покоилась на ее спине. Такой тёплой. Ее мордашка была умиротвореннее возведенной в геометрическую прогрессию атмосферы в спальне. Я не мог налюбоваться ею. Она так красива. И выглядит такой невинной, что через какое-то время я чуть не захлебнулся своими фантазиями. Глубоко вдохнул. Выдохнул. Теперь она моя. Я не отдам ее никому. Я был и есть тот еще извращуга, немногие друзья говорили мне об этом. Я был честным, и с ней остался таким же, но даже для себя неожиданно стал… более осторожным. Старался следить за словами. Больно прикусывал язык, сказав не то. Дико не хотел хоть сколько-нибудь огорчить ее. Не мог потерять, выпустить из своих рук, поднять ладонь в то уютное солнечное утро. Не имел права. А она хмурилась, краснела, плакала горько и с отрывом, много ела, опять краснела, смущаясь, водила меня по паркам и присаживалась гладить всякую живность, проходящую мимо нее на улицах. Я был благодарен, что живем мы в России, и клещей она погладить не додумается. Она рассудительная. Но уже через час со мной становится немного безбашенной. Словно впервые ей налили выпить, и она охмелела за краткий миг. Такое создавалось впечатление. Я любил носить ее на руках, и сейчас не перестаю это делать, вот только совсем ослабел с этой учебой-работой. Силы остаются только-только на нее, а ведь хотя бы раз в неделю нужно и на тренировку выбираться, чтобы не растерять сноровку. Я люблю брать ее руки в свои, обвивая длинными пальцами предплечья и острые локотки. Я бы откормил ее, если бы умел готовить. Но готовит она. Я сразу предупредил ее, когда она захотела съехаться. Я был только за. Но и перечислил целый список своих недостатков. На который она с улыбкой назвала свой, не менее забавный и запоминающийся. Она — сова. Вернее, порядочная такая совушка, которая просыпается последней, когда я уже лежу на кровати с книгой в руке, стараясь ее не беспокоить. Она поднимает голову и подбородком опирается на мою грудь, немного пакостливо спросонья улыбаясь. Подбородок у нее острый порой до боли. — Доброе утро, — мурлычет она и медленно, тягуче перекатывается с одного края кровати на другой, встает и уходит вниз. Она еще долго сонная и едва разлепляет веки. Но готовит совсем чуть-чуть подгорелую яичницу. А я ее пересаливаю. Я люблю улыбаться, ярко и с отрывом. Она тоже часто улыбается, и иногда от ее нежной, светящейся улыбки я терял дар речи и забывал, как дышать. Она подходила вплотную и с волнением заглядывала в глаза. А я, только справившись с оцепенением, хватал и сжимал ее в крепких объятиях. И, кажется, теперь она забывала, как дышать. А потом была красная от нехватки воздуха и традиционного уже смущения. Я люблю ее. И никому не отдам. Смог ведь защитить ее в течение пяти лет? Смогу и довести это до конца.