Коллекция

У него всегда все под контролем. Даже когда штаб взрывается сотнями огней, разрывается кровавыми струями и лезвием острых слов скользит по щеке. Или когда он слышит мольбу Ангелы, ее едва ощутимый шепот, словно играющий фоном, тихое-тихое пожалуйста. Перед ней две могилы с пустыми гробами и жесткие отчеканенные на камне буквы. И большое клеймо позора на overwatch. Он хочет выйти и сказать, чтобы перестала плакаться по двум идиотам и не выходит. Хочет успокоить ее и не успокаивает. Потому что у Жнеца все под контролем, и он не дает слабины. И его сердце, закованное в черную жижу, сожженное инъекциями и пороховыми взрывами, носит один-единственный шрам. Ана Амари. Все остальные живы, а подонка Моррисона не жаль. Габриэль знает, что он выжил, знает, что рано или поздно объявит о себе. Так смысл о нем беспокоится. А пока что они оба прячутся, рыщут в темноте, как волки, скалят зубы на выходящую луну. Но сейчас ничего не в порядке. Не хриплое рваное дыхание, обжигающее горло, не направленное дуло изящного ствола, с которого стекает жидкость, смутно напоминающая дрянь, которую Мойра залила в Габриэля, не черная вязкая кровь в районе между пятью и шестью. Фарфоровое кукольное лицо, на деле же — опаснейший преступник, орудующий в этом городе и охотящийся за информацией, белые лаковые перчатки с рядами капель крови, бесстрастный взгляд, скрытый под маской, и чуть шепелявящий и шипящий голос. Жнец проводит параллели с анакондой. — Что ж-ж-ж-ж. Время бравых гер-р-роев быстро истекает. Что ты хочеш-ш-шь сказать напоследок, Габриэль Рейес? Ах, Мойр-р-ра, умница. Сделала тебя бес-с-стелесным. Как замечательно, что я з-з-знаю противоядие. Злобная и чуть сожалеющая насмешка. Противник не собирается давать последнего слова. Габриэль это знает. Человек напротив знает, что он это знает. Маска слетает с лица, оголяя обуглившуюся, перекошенную от вечного пьянства и пыток физиономию со множеством шрамов и потрескавшимися губами. Жнец принимает это как одолжение перед смертью и думает, что если фарфор разбить прямо на лице, красота точно не пострадает. Дротик прилетает в открытый незащищенный лоб и впивается фиолетовыми щупальцами, течет маленькая струйка крови по красноватым щекам, приоткрытым устам. Он в ошеломлении падает в той же позе, выпуская из ослабевших рук оружие, сиреневая масса впивается в тело острыми зубами, постепенно набухая шишкой на лбу. Конвульсии сопровождаются невнятными звуками и булькающими мольбами пожалеть. Какая досада. — Ты за ним не охотилась, — резонно замечает он, поворачиваясь в другую сторону, где на каменном заборе сидит Ана, мрачно протирая винтовку. Она выглядит той самой Амари, которая ушла на задание и погибла. Черную бездну перекрывает повязка, волосы вьются и все с таким же блеском светятся под луной. Вокруг кружатся снежинки пепла или галлюцинации Габриэля. Он верит, что она мертва. И одновременно бредит, видя ее силуэт. Молчит. — У тебя есть десять минут. — Для чего? — Жнецу правда очень-очень хочется расспросить, но она, наверняка, слышала о произошедшем. И дел с ним иметь не будет. — Убраться. После я начну огонь. Габриэль помнит, что целится она моментально, что убить ослабевшего призрака для нее — с закрытыми глазами стрелять труднее. Ана не тронет его даже после получаса, после того как он обхватит ее горло, проведя по старым шрамам когтями. Откуда-то приходит мысль, что убить ее тоже нетрудно. Жнец знает это и предпочитает ретироваться. Слабо кивает напоследок и даже не знает, кто кого отпустил. Наверное, он все-таки растерял остатки человечности, поэтому из-под его дула никто не сбежит. Растворяется в темноте, сопровождаемый грустным почти плачущим взглядом Аны, которая, закидывая оружие на плечо, спрыгивает вниз. Габриэля сложно любить, но еще сложнее его ненавидеть.