При пожаре разбить

Проблема наметилась не сразу. Поначалу это было похоже на простое увлечение, у каждого оно свое, конечно, и спасибо, что у Чимина оно не отдавало какой-нибудь особой странностью. Он спокойно, как и миллионы других людей, торчал в ленте Инстаграма, раздавал лайки налево и направо, прокручивал видеоролики, пользовался историей и фильтрами, читал новости, радовался подписчикам и попросту убивал время, но… — Опять фанатеешь от малолеток? Под «малолетками» Тэхен подразумевает пацана очень переменчивой наружности, волосы которого скачут по всему спектру радуги, и лишь только лицо чаще всего остается самой зловещей тайной веков, сокрытое то маской, то рукой, то книгой, то самим ракурсом, то услужливым товарищем, то всеми планетами мира, которые встали в ряд, чтобы испортить кадр. Чимин кривится и ревниво прижимает телефон к груди, как будто его родное детище могло быть осквернено одним только присутствием фактора Х. — Он не малолетка, — защищает чужую честь Чимин и вновь украдкой бросает взгляд на экран, тут же смягчаясь. — Просто выглядит… таким… маленьким. Упомянутая малолетка является неким Юнги, профиль которого открыт лишь для избранных, и Чимин, по воле богов оказавшийся в их числе, отказывается смотреть правде в глаза и свято верит лишь в то, что Юнги — лучшее творение природы, ну и что, что лица не видно. Вы просто посмотрите на эти руки, на эти фильтры, на этот кусок улыбки, кусок брови и подбородка — вау. — Ты — чокнутый, — говорит Тэхен и садится рядом. — Лучше бы ты залипал на какого-нибудь футболиста с подкачанным задом, а не на этот метр с кепкой, у которого ноги тоньше моих волос. Ой, не просто так он прячет свою морду лица. Боюсь тебя расстроить, Чимин, но у мироздания есть стремная изнанка. Чимин тогда до утомительного много отнекивается, вступаясь за собственную правду, и уже ближе к полуночи эта самая изнанка обрушивается на него мешком с мукой. И непонятно, куда правильнее поставить ударение. Мин Юнги выкладывает фото с какой-то вообще тупейшей подписью. Мин Юнги выкладывает фото с ночной прогулки, все ужасно темное, сине-оранжевое (оранжевый от фонаря), туманно-дымное, сигарета, пафос, все дела. И венцом такой жестокости оказывается раскрытая тайна чужого лица, которое слишком, блять, красивое для этого мира. Чимин готов скулить и кусать края подушки, рыдать и бить телефон об одеяло, в панике пересчитывать цветы на обоях, выравнивать дыхание, причитая свое несносное — ну я так и знал! Но в действительности Чимин неверяще смотрит на экран телефона, забыв закрыть рот, и медленно сглатывает, перечитывая подписи, теги, один единственный комментарий (влюбленные смайлы) и собственный ник с пустым полем ответа. Он с запозданием делает скриншот, поджимает губы и возвращает внимание к спокойному лицу на изображении. Освещение — полное дерьмо, на фотке куча шума и качество просто в ничто, но лицо Юнги белеет в тонах синего, черного и оранжевого, и вся эта атмосферность просто душит Чимина отчаянием. Где-то в глубине души Чимин надеялся, что Юнги, как и говорит Тэхен, ничего особенного из себя не представляет, и что с первой фоткой снятия с себя инкогнито он разрушит весь свой шарм, вынудит охладеть и позабыть дорогу к его Инстаграму раз и навсегда, но. — Да ничего особенного, — отмахивается Тэхен, но в экран смотрит с интересом. — Обычный пацан. Сколько ему? Лет двадцать? — Да иди ты, — Чимин хмыкает и переключает приложение на проигрыватель. — Он старше меня, старше тебя, старше Хосока, старше Намджуна. — Звучит так, будто белый цвет волос — его натуральный… Чимин закатывает глаза и прячет телефон в карман. Тэхен широко зевает и прикрывает рот своей большой ладонью. Они уже минут сорок сидят за дальним столиком в кафе, в которое прежде не ходили, и не то дурацкая погода, не то банальная лень — но подниматься с насиженного кресла желания нет. — Ты сегодня идешь на слепое свидание? — Сам ты слепой, — Чимин оставляет салфетку в покое. В руках сразу же появляется слабость и пустота, поэтому он принимается травмировать зубочистку. — Я видел его фотки, знаю его имя, предпочтения в еде и любимые книги. Я думаю, это не так уж и плохо для первого раза. — Первый раз на первом свидании — не самая твоя лучшая идея. Чимин смотрит на Тэхена с отвращением: — Не переделывай смысл моих слов под твой — ужасный и пошлый. — Хотя, — Тэхен откидывается на спинку кресла и продолжает: — если бы свидание было с Юнги, думаю, первый раз будет очень на руку. В прямом смысле: ты признаешься ему, что на самом деле тебе не впервые стирать руки с его лицом перед носом, и если после этого он не захочет шандарахнуть тебя башкой об стену, то это дело может выгореть. Тэхен замолкает, наверняка, замечая лицо Чимина. Потом выдыхает: — Ладно, извини. Я пытаюсь тебя подбодрить. — Его зовут Ендже, и он правда ничего, — произносит Чимин, и у него складывается впечатление, что он тоже пытается себя подбодрить. — Это уже четвертое свидание за две недели. Счастливая троица канула в небытие. — Ага, — Тэхен хмыкает, — в черном списке канула. Всем троим, как минимум, понравились твои рабочие губы и ровные ноги. Уверен, что если бы не твоя утонченная и музыкальная натура, преданность эфемерным малолеткам и… — О, господи… — Чимин закрывает лицо рукой. Но Тэхен свою мысль заканчивает: — …так вот, малолеткам и поиску идеала, то у тебя давно уже были бы нормальные здоровые отношения. Чимин тяжело вздыхает, допивает остывший кофе, а вечером, изрядно уставший и немного огорченный, пополняет свой черный список и ложится спать. Чтобы с пробуждением в ленте обновлений обнаружить сонное селфи, сделанное накануне и выложенное ближе к утру.

* * *

У Мин Юнги очень своеобразный профиль — около сотки материалов, все похожие оттенком, у всех какой-то уличный подтекст, такой, с нотками раздолбанной богемности и натянутого пафоса. То черные гитары, чехлы и порванные струны. То раскиданные листы и пачка сигарет с зажигалками на старой столешнице. Целая куча кроссовок, раздолбанные постройки в сумерках, темные аллеи, незнакомые люди, сам Юнги с каким-нибудь приличным жестом и не очень. И стиль такой — толстовки, кеды, рваные джинсы, джоггеры, банданы. Чимин исправно ставит лайки на каждое фото и втайне замирает, надеясь, что Юнги увидит уведомление, прочтет его ник, заинтересуется таким же «втемным» аватаром, захочет копнуть поглубже, отправит запрос на подписку… Но лишь спотыкается об собственную ординарность и чувство, которое больше походит на тележку комплексов. Вообще, если не вдаваться в психологические подробности, то в целом и общем Чимин по праву считает себя привлекательным. Не обделенный вниманием женской половины он вырос достаточно привилегированным — находился в центре восторгов, получал анонимные записки, был на слуху всю старшую школу, отлично справлялся с учебой и спортом, и в совокупности-то был и остается золотым мальчиком. Но только вот начинка у пирожков не всегда соответствует ожиданию, и боязнь показаться нелепым венчает его звание местного айдола со званием добрячка-патриота, и так вытекают обстоятельства, что в итоге Пак Чимин ассоциируется у всех с плюшевым котенком, на которого хочется смотреть, гладить по щеке, умиляться, дружить. Дружить. Не зажиматься в тесных раздевалках и приглашать к себе домой, чтобы отбить собственные колени (или колени Чимина), а дружить. Отсутствие сексуального интереса к женщинам не означало его отсутствие как такового. И теперь, находясь на ступени почти выпускника университета, Чимин может похвастаться десятком новеньких презервативов, которые в жизни ему не пригодились, и, по глубокому убеждению, никогда не пригодятся вовсе. Тэхен услужливо шутит о том, что их можно смело убирать в рамку, вешать над кроватью за стекло с кричащей надписью: «В случае пожара разбить». Но вместо пожаров и потопов Чимин переживает лишь фантомное влечение к парням с фотографий, картинкам из интернета, смотрит на чужих знакомых и никогда не осмеливается подойти заговорить. — Ты как престарелая дева из романов, — говорит как-то Тэхен. — Сидишь задротишь в мобилу, пропускаешь жизнь мимо, любуешься какими-то малолетками, а потом ты такой поднимаешь голову, и — ого, мне уже сорок! Я ничего не проспал? Ребят? Ребята? — Заткнись, — беззлобно отвечает Чимин, но тушуется под тяжеловесностью слов, которые припечатывают неподъемные ярлыки, и, не замечая розового идиотизма, проговаривает: — Я жду своего единственного. — Ага, я подарю ему свою розу любви, он вдохнет ее запах, вкусит плоть, — перечисляет Тэхен и неуверенно добавляет: — Пожует мои лепестки?.. Как итог Чимин оказывается в самой нелепой ситуации в своей жизни, в которой вообще может оказаться нормальный взрослый человек. Чимин соглашается на встречу с давним приятелем, с которым не виделся почти год, который приглашает его на свой день рождения, на которого он тратит всю свою месячную стипендию, у которого всегда модные рубашки, который отлично справляется на своей работе, и у которого, в отличие от некоторых, есть парень. — Познакомься, это Юнги, — говорит Чонгук, и Чимин слышит, как в голове проносится звук зажеванной пленки, мелодия останавливается с ужасным низким звуком, как в слоу-моушене вокруг все замедляют ход и вовсе прекращают двигаться, внутри Чимина тоже все замирает и превращается в камень. Камера, мотор, снято, всем спасибо, режиссер жмет вам руки, персонал сваливает, свет выключается — сначала оставив одинокий луч прожектора на сцене, где стоит Чимин, а потом и вовсе все проваливается в темноту. — Привет. Вся херня в голове оборачивается обратной отмоткой, сердце начинает долбиться, как бешеное, все звуки и голоса разом обрушиваются в его несчастную голову, и Чимин кивает несколько раз подряд, прибитый к полу прямым прицелом темно-карих. — Привет! — выше нужного здоровается Чимин и тянет улыбку, стараясь не выдать собственного одервенения. — Пак Чимин. Можно просто Чимин. Мы это… ну, с Чонгуком… давно не общались, вот, видишь, совсем потеряли контакты, не знал, что он с… — А это, кстати, тот самый Намджун, про которого я тебе говорил, — перебивает его Чонгук, и Чимин захлопывает рот, ведя взгляд за рукой Чонгука и освобождаясь от своей идиотской реплики. — Пойдем, покажу тебе остальных. Чимин, спасибо, что пришел! Пунш, кстати, наливают там. Чимин взволнованно улыбается, зачем-то благодарит Чонгука и даже отдает ему спешный поклон, покинуто смотрит на их спины, а через пять минут он заторможено переваривает случившееся, свято уверенный в том, что у него сенсорная перегрузка и ему необходима зона для релаксации. Впрочем, в этом огромном доме с толпой людей (знакомых и нет) такую зону найти проблематично, а еще Чимин не хочет никуда уходить, потому что тут наливают, поэтому остается истуканом сидеть на месте ровно и бестолково пялиться в стену. Юнги оказывается не таким уж и мелким, каким он представлял, и это открытие больше всего въедается в память. Чимин даже спустя каких-то пять минут не может вспомнить ничего, кроме оглушительного чувства страха под прямым взглядом и этого непонятного ощущения, когда атмосфера из фотографий, на которые он залипал долгие месяцы, восстает из глянца и являет себя миру темным пятном. Наверное, Юнги будет легко найти среди людей — за ним точно будет темнить шлейф из какого-нибудь тумана, загадочности и просто необъятной крутости. И, между прочим, без единого фильтра. У самого Чимина фильтр ломается мгновенно, и отборный сорт кошмаров потоком вливается к нему в голову, начинаясь с того, что ему просто показалось и приснилось, заканчиваясь тем, что это худший вариант и без того несбыточной встречи. Привет, это мой парень Мин Юнги. Привет, я твой друг, а это мой парень Мин Юнги, который тебе нравится. Привет, это Мин Юнги, ты, наверное, знаешь его, у тебя весь твой головной диск забит его портретами, и он мой парень. Кстати, это мой парень, его зовут Мин Юнги, и если ты умный мальчик, ты понимаешь, что значит «мой парень». А значит это, что у Мин Юнги, который выкладывает клевые фотки в свой Инстаграм, есть кто-то. И этот кто-то в системе Пак Чимин в автоматическом режиме переносится из папки друзей в папку самых страшных и несправедливых людей. Чимин уезжает с вечеринки раньше девяти, не заходит в Инстаграм и долго-долго ворочается, снедаемый мраком и тянущим чувством не то тревоги, не то утраты.

* * *

— Этот семинар нам на завтра, — говорит Тэхен, раскладывая листы по парте. — Скажи спасибо, что я хороший друг и распечатал копию для тебя. Чимин помогает раскладывать ему листы по двум стопкам. — Хватит угнетаться от собственных мыслей, — советует Тэхен, — в жизни есть куча других удивительных вещей. — Я никогда не подумал бы, что он настоящий. То есть подумал бы, но чтобы встретиться с ним носом к носу… — Чимин тяжело и как-то огорченно вздыхает, увядая всего за пару секунд. — Это очень тупо и похоже на фанатское расстройство, когда у твоего любимого вокалиста появляется жена. И ты такой — о, нет, а как же мы, как же я? — Ты реально парился на такие темы? — Тэхен даже отрывает взгляд от разбросанных листов и смотрит на Чимина с неприкрытым ужасом. — Только не говори, что… — Мне было четырнадцать, — тут же объясняется Чимин, и Тэхен, кажется, облегченно кивает и вновь возвращается к семинару. — А тут… он здесь, он совсем рядом, он, черт побери, парень Чонгука. Ну пиздец, это точно происходит? — У нас есть скрепки? Чимин лезет в сумку за скрепками, протягивает их Тэхену. Тот кивает в знак благодарности, и маленькая пауза прерывается новым гудением: — Не могу, блин, даже ни о чем другом думать. У меня аж зудит все. Это ведь нормально? Ты как думаешь? Нормально, что я так вот об этом? Тэхен многозначительно пожимает плечами, потом, скрепив одну стопку листов, говорит: — А ты знал, что в Норвегии скрепке установлен пятиметровый памятник? — Что? — Что? Чимин смотрит на него недоуменно, Тэхен же поясняет: — В Осло. Прикинь, идиотизм, — он усмехается, явно не замечая подбитого лебедя в лице Чимина. — Но вообще, если скрепка удосуживается памятника, я думаю, что твои метания не такая уж и клиника. Ты ведь всего лишь дрочил на парня своего друга. Это случается. Чимин кривится от услышанного и отдает заслуженный пендаль Тэхену под зад, потому что ничего он не дрочил, у него вообще все сугубо платонически, а фантазии такого рода ужасно смущают и хватит наговаривать. Но где-то в глубине души, на темном илистом дне, под самым тяжелым камнем, Чимин знает, что чувствует. И, наверное, был бы очень даже не против разбить стекло. В случае пожара.

* * *

— Ты Чимин? Чимин умирает и видит всю свою жизнь перед глазами. Юнги стоит перед ним, как венец его страданий, как избавление от всех земных мук и дарование, наконец, заслуженного покоя. Или нет. — А ты Юнги, — тупо говорит Чимин, забыв при этом натянуть свою дежурную улыбку, потому что каменеет. И выглядит, наверное, как самый настоящий тормоз. — То есть, да, это я. Я Чимин. А ты Юнги, да. Я помню, особняк, день рождения Чонгука, он еще нас представил. Чимин замолкает под пристальным взглядом и думает, что его гордости конец. Язык — тот уже покойник, Чимин за мгновение решает, что займется его ликвидацией как только, так сразу. — Точно, — отвечает Юнги. — Ты не против? Чимин смотрит на его идеальное лицо и не сразу соображает, к чему был вопрос, впрочем, он просто качает головой, потому что он в любом случае не против — плен, работорговля, забери мои деньги, личность, документы, что угодно. Но Юнги просто садится напротив, занимая свободный стул, и кладет на стол тонкий черный телефон. Телефон, с которого поступают бессонные ночи в ленту Чимина. — Я жду приятеля, — говорит Юнги. — На улице ветер, пиздец. И добавляет: — Еще и снег пошел. Чимин переводит взгляд на окно. В сумерках действительно метет, и он слабо представляет, как вообще будет добираться домой, потому что прямо сейчас он сидит за одним столиком с Юнги, с Юнги, который своими тонкими пальцами берет телефон и что-то там колдует. Им и поговорить-то не о чем, господи, какой стыд. Горячий шоколад не лезет в глотку — в чашке будто заводятся змеи и вырастают иглы, что Чимин туда даже смотреть не хочет. За окном снежно и темнеет. Посетители шумные и нахрен их. И он… все еще пялится на Юнги, который даже в ус не дует и продолжает залипать. И вся эта напряженная сцена прерывается очередным внезапным: — Ты не пьешь? Можно мне? Чимин смотрит на протянутую ладонь и с запозданием протягивает ему свою чашку. Крик о том, что Чимин готов отдать все что угодно, все еще актуален. Юнги делает глоток шоколада, блаженно прикрывает глаза и обхватывает стекло обеими ладонями. — Куда собираетесь с приятелем? — кашлянув, интересуется Чимин и принимается теребить салфетку с фирменным логотипом. — Погода, вроде бы, полный отстой. — Вроде бы? — переспрашивает Юнги. — Погода — полный пиздец. Вообще мы собирались посмотреть новые шины на его тачку, но мне откровенно лень. Кстати, — он делает еще один глоток, — Чонгук рассказал мне, что вы занимались в одном классе хореографии. Ты танцуешь? Упоминание Чонгука заколачивает гвозди в коробок, в котором Чимин хочет потеряться. Пусть там будет Нарния, пожалуйста. Солнечная, сказочная, с миром меча и магии. — Вы говорили с Чонгуком обо мне? — Он рассказал, как ты подвернул лодыжку, — кивает Юнги, и Чимин хочет провалиться сквозь землю. У него лицо и так горит, не прекращая, и по-хорошему ему бы лицом в тот самый снег, что все живое сметает на своем пути. Чонгук не мог рассказать ничего более утверждающего позицию Чимина в свете полного идиота? Юнги на смятение и безнадежность Чимина даже бровью не ведет — не замечает или так задумано, тут не угадаешь. Но он лишь говорит: — Он сказал, что вы все равно взяли призовое место. Это круто. — Если бы я отказался танцевать, было бы паршиво. На это выступление даже дедушка приехал, можешь себе представить, какую ответственность я тогда испытывал? Юнги вновь берет телефон, и Чимин ощущает себя ужасно уставшим, потому что он вновь оказывается вне зоны интереса. Самый обычный сценарий, породивший драматичный театр Пак Чимина с главной ролью великомученика, трагичными монологами, душевными терзаниями и траурной музыкой на фоне. Юнги, который ему так понравился, сидит напротив, втыкает в долбанный телефон, что намного интереснее, с какой стороны ни посмотри, и Чимин теряет шанс за шансом быть замеченным, быть услышанным, понятным и принятым. Чимин очень уважает Чонгука, отбивать чужих парней у него не заложено в природе, тем более с нулевым уровнем самоуверенности, но хочется просто не казаться незанятым стулом напротив. Он пробует: — Ты знаешь, что в Норвегии есть памятник скрепке? Пятиметровый памятник скрепке. Юнги прекращает что-то набирать в телефоне и поднимает глаза. Все кафе, кажется, замолкает, свет прожектора светит прямо на Чимина, зал застывает, все ждут, что вот-вот в главного героя полетит пуля и он свалится со стула на пол, пришибленный глупостью и отчаянным желанием понравиться. Юнги смотрит на него и хмурится. Смотрит долго. Чимину кажется — целую вечность. А потом говорит: — В России такой памятник выше девяти метров. Чимин едва сдерживает порыв зажмуриться и закрыть лицо руками, но ни один мускул не дергается на его лице, он продолжает смотреть на Юнги, который так же смотрит на него, и неизвестно, сколько это вообще продолжается, господи, он умрет со стыда и своей ограниченности. Разница их взглядов в градусах — Чимин вот-вот переполнится волнением и неловкостью, а Юнги даже усмехается, подпирает голову рукой, хочет что-то съязвить, наверное, но Чимин перебивает: — Я подписан на твой Инстаграм. Свет выключается с оглушительным щелчком, а быть может, это некто снимает предохранитель у его виска, в зале гудение голосов, стук десертных ложек об стекло, звон ветряной мельницы у входа, боковым можно уловить метель в окне, как в огромном экране, небо все ниже и ниже, Чимин — все меньше и меньше. Мир сужается до удивления на идеальном лице. И вибрации в его чертовом телефоне. Внимание снова ускользает, Чимин может дышать, не прикованный к стулу не озвученным вопросом, все это было напрасным, и нет ничего, чем Чимин может заинтересовать хоть кого-то. — Это мой приятель, он подошел, — говорит Юнги, поднимаясь. — Я тебе должен что-нибудь за шоколад? Чимин машет рукой — пустяки. И Юнги прощается с ним, звенит наддверным колокольчиком, и его проглатывает заснеженный Сеул. Даже не проглатывает — заметает.