все сделано правильно;

Изабель одиночество по кускам сжирает просто. Она днем улыбается. Тянет губы в очередной фальшивой улыбке, что к губам пристает коркой, которую уже не отодрать, даже если захочется, даже если она целью задастся. Смеется без единой живой и настоящей эмоции, без какого-либо веселья, просто потому, что нужно, потому что так правильно, потому что у нее две трети секунды есть, чтобы понять по тишине провисшей, что от нее смеха ждут, реакции какой-либо. У нее надрыв в голосе, у нее каждое слово со сколом, целого ни одного не осталось — осталось, одно; только она скорее сдохнет, чего произнесет его, — у фразы каждой трещина вдоль, она на пополам рассечена интонацией. Изабель лишь дальше улыбаться продолжает и убеждает всех, что все в полном порядке. Глаз не отводит даже, когда говорит — врет — Клэри, что скорее кто-то из Безмолвных Братьев заговорит, чем у нее что-то случится и ей понадобиться поддержка, и усмехается, тянет ее за собой в магазинчик, пару классных туфель приметив. Хохочет, когда удары с Джейсом в тренировочном зале отрабатывает, а он рассказывает ей о своем не особо удачном свидании, удары один за другим пропускает, все чаще в синяках уходя. Фыркает себе под нос куда-то и прядь волос за ухо отводит, сосредоточенно кивая, когда Саймон ей объяснить пытается кто и чей родственник, пока они к кинотеатру идут, но безбожно теряется на пятом предложении, просто куда-то взглядом в асфальт под ногами вмерзая. Она смеется как-то слишком нервно, где-то на грани истерии уже. Истерии, которую никто не замечает. Единственный, кто мог бы — само ее существование отрицает. В шмотки свои облегающие и открытые влезает уже скорее по привычке, на каблуках все так же устойчиво держится. И каждое утро с застарелым уже каким-то отвращением в зеркало смотрит. Убеждается, что красноты нет, что глаза больными не выглядят. И синяки под глазами замазывает с остервенелым упрямством каким-то. Она лицо себе каждое утро новое рисует. Новую-старую маску выводит уже не глядя, по памяти штрихами наносит ее. Так становится хотя бы сносно. Ровно до того момента, пока на экране телефона время не переходит за черту «где-то-намного-после-полуночи», пока она не возвращается в Институт чудом не путаясь в собственных ногах. Пока по привычке не делает четверть шага к чужой двери, чтобы губу нижнюю от досады до крови прокусить, уходя все же к себе. Спиной по двери, не закрывая ее даже на замок, чтобы колени к груди и захлебываться в слезах. Никто все равно не узнает. Весь Институт спит, а комната ровно напротив нее пустует последние месяца два, если не больше. Ее уже даже почти не выворачивает от мыслей, где он ночует теперь. Почти что руки не трясутся — она потом солжет себе, что это все потому, что перепила, потому что замерзла в платье своем шлюшьем, потому что два квартала шла пешком, лишь бы оттянуть возвращение в комнату собственную, — и за грудиной не дерет так, словно бы один из горящих коктейлей она выпила не задув пламя, и теперь где-то там у нее огонь, где-то там проспиртованное нутро просто горит, этим самым огнем сжирается. Она вполне успешно врет сама себе, что ей совершенно безразлично где он спит, когда не в Идрисе. В слезах и истерике до рассвета заходится, ни на мгновение даже и глаза не сомкнув. И просто надеется, что от огня этого где-то там за ребрами, она однажды вся выгорит. Выжжет саму себя, пепелище останется одно и не будет уже так больно. Не будет драть и ломать, каждый раз, только она голос его слышит, имя его слышит. Не будет осыпаться осколками окровавленными куда-то себе же под ноги, взгляд его короткий ловя. Саму себя ненавидит каждый раз, только он возвращается. Потому что в ней просыпается она двадцатилетняя. И Изабель платье натягивает самое короткое, каблуки, на которых и трезвой то устоять тяжело, белье надеть забывает совершенно случайно. Сбегает из Института вечером, пока он еще в каком-либо из кабинетов или на рейде, а возвращается уже тогда, когда он спать должен. Чтобы не пересечься даже совершенно случайно, чтобы в ране, совершенно еще не зажившей, не ковыряться. И все чаще — чем больше в ней алкоголя и его наименований, тем чаще это — она сворачивает направо, все чаще в его запертую дверь почти что ломится. Иррационально до ужаса боясь и желая того, чтобы он оказался там. Чтобы достаточно привычно уже распахнулась дверь, а его руки начали ловить ее за талию. Ей кажется, что она почти что слышит такое знакомое: «снова, Из?». Кажется, среди стука так и звучит: «блядь, где же ты так накидалась то?». Летит куда-то, потому что в секунду ни себя, ни тела не ощущает, когда в херовой тишине так и слышит: «если тебя в таком виде касался хоть кто-то, то я его убью, слышишь?». Только вот дверь блядская не поддается, потому что там его нет, потому что она вообще не уверена в том, что он в Институте ночует. Да и даже если бы он и был там, за дверью, даже если бы не спал, если бы слышал ее, то все равно бы не стал ее пускать. Не пошевелился бы даже. Она сама все для этого сделала. Ее с пола кто-то тянет уже под утро, глаза продирает и далеко не сразу понимает, что это Джейс. Смотрит на него пьяно, глазами хлопает и думает лишь о том, что до такого состояния она не напивалась ужасно давно. Она полночи сидит здесь, но трезвее не стала ни на каплю. А Джейс материт ее, в комнату затаскивает, чтобы на кровать уложить и уйти. И перед тем как закрыть дверь, выдыхает совершенно тихо, больше себе, чем ей: — Дура, блядь. Ее не срывает больше, как месяц назад еще. Не подмывает на ноги, она комнату собственную не разносит так, что целого почти ничего не остается. Не разбивает зеркало на куски неровные, о которые потом руки режет. Не рыдает взахлеб, пугая этим Джейса, Раджа, который хер пойми как вообще оказывается в ее спальне, ну и мать собственную вместе с тем. Успокаивается, говорит, что это от боли она плачет. А потом воет в собственной ванне, зажимая рот рукой, потому что поклясться может, что вместе с матерью за порогом своей комнаты видела макушку знакомую; потому что он ушел, даже не обеспокоившись о ней. Это значит, что она сделала все правильно. Это совершенно не значит, что ей не больно. Больше не срывает. Она лишь чудом каким-то находит в себе силы, чтобы с кровати подняться через пару часов, под душем простояв еще больше часа, медленно трезвея под ледяной водой этой. И только лишь когда зуб на зуб уже не попадает, только тогда она вылезает. В свитер какой-то старый кутается, в штаны спортивные, когда решает, что ей жизненно необходим кофе. (Ей жизненно необходимы ладони широкие и теплые, голос низкий и дочерта ласковый, взгляд теплый и обволакивающий, а не кофе блядский. Врать себе уже почти не остается сил.) Понимает, что на кухне не одна, когда дверца холодильника хлопает резко, а она нервно дергается и оборачивается. Уйти хочет, просто уйти, сбежать и раствориться, когда на прямой его взгляд напарывается. И он хуже ножа режет. У нее в ушах слова собственные: «это было очень весело, конечно, но перестало быть интересным, знаешь». Помнит слишком хорошо, как давилась словами этими: «трахался ты несомненно потрясающе, но это все стало уже надоедать». На подкорке отпечатком за дни несмазавшимся: «это было просто развлечением, Алек, прости, но я думала, что ты это понимал, разве нет?». «Ничего личного. Не принимай это слишком близко к сердцу, большой брат, ладно?». Ее рвало потом; она едва до туалета успела добежать. От слов собственных, от желчи и яда в них, от чертового равнодушия и безразличия в глазах, и от улыбки этой суче-блядской, что на губах была. Ее рвало от отвращения к себе, пока он сбивал руки в кровь в коридорах у оранжереи, давясь злостью и отчаянной обидой, болью. Губы в неловкой улыбке тянет и выдыхает надсадно, когда он отворачивается, чтобы надкушенный сэндвич кинуть на стойку, забрать чашку с кофе и уйти с кухни. Изабель глаза до ярких пятен перед ними жмурит, пытаясь просто забыть сколько разочарования и боли на дне его глаз за секунду успела увидеть. Жмурится, пальцами за стол цепляясь, чтобы просто не упасть на кафель, колени в кровь разбивая. И не бежит за ним следом только потому, что прекрасно помнит о сложенном втрое листе, что до сих пор лежит у нее в ящике ее прикроватной тумбы. Листке, что размашистым и витиеватым почерком Лидии исписан. Листке, лишь благодаря которому они оба еще целы и невредимы, листке, благодаря которому, они все еще здесь и продолжают жить дальше. Блядском листке, всего лишь с парой строчек.

«Вы где-то прокололись, Изабель. За каждым вашим шагом теперь следят. Если хотите жить, то вспомните, что вы брат и сестра, во имя Разиэля.»

Ни подписи, ни прощания, но ей хватает этих чертовых строчек, чтобы понять, что их «долго и счастливо» подошли к концу. Слишком хорошо она знает Алека, слишком хорошо понимает, что сама ведь где-нибудь проколется. Они нихуя не целы и невредимы, они оба в труху изломанные. Они сдохли оба в тот день кажется, когда она листок этот получила, у которого один край обуглен слишком сильно. Ни о какой жизни дальше, кажется, и речи не идет. Изабель лишь утешает себя, что он еще сможет собрать себя по кускам, что за ее ошибки он никогда не должен был расплачиваться. Его все это совершенно не должно было задеть, что он оправится сможет, что жить дальше у него получится. Врать самой себе сил уже не хватает.