кайенский перец

      Твои веки, поддавшись усталости, смыкаются. Сон проглатывает тебя чёрной бесконечностью. Ты чувствуешь дыхание ветра на своей коже. Жарко. Припекает ступни ног, которые ты не спрятал под нависшей зеленоватой тенью зонта... Душно. Хлорка. Брызги. Чей-то визг. Бассейн. Ты резко открываешь глаза и потяжелевшей от полуденного сна рукой поправляешь неуклюже съехавшие тебе на нос солнцезащитные очки, через которые весь мир становится загорелым, нереально золотым, а небо кажется глубже. Видны завитки на каждом облаке, как отчеканенные на меди. Я стою у края бассейна, улыбаясь тебе, и делаю кувырок через плечо назад прямо в воду. Брызги разлетаются во все стороны и сверкают, их слепяще много. Как порванные бусы. Мы один раз были в церквушке. Сели на длинную и неброскую, будто бы целомудренную скамью позади всех. Нас сюда занесло только потому, что нам срочно хотелось укрыться на пару минут от палящего солнца. Ты знаешь, оно безжалостно во время сиесты. Но в церкви белые толстые и высокие холодные стены, шершавый запах убаюкивающей старины и высокий одинокий свод. Перед нами сияет высокий витраж. Когда мы заходим внутрь, то болтаем оживленно, хоть и негромко, но через некоторое время я ловлю нас на том, что мы сидим в задумчивости и, кажется, оба рассматриваем витраж. Пока ты смотришь на витраж, мой взгляд и весь я - мой слух, мой пульс, моё чутьё - обращены к тебе. Пока на витраж смотрю я, ты переводишь взгляд на меня. О чём ты думаешь? Мы здесь проходимцы. Мы ни во что не верим. По твоему колену лениво поползла крохотная мушка, и я хлопнул по ней ладонью. И все на нас посмотрели так, будто мы сидели голые, и шлепок пришелся не по колену, а по заднице. Вечером шуршат и горят в наползающей синей темноте разноцветные треугольные флажки - они буквально повсюду, ветер треплет их. Твои глаза горят тоже. И тогда я ощущаю, как подошвы моих сандалий плавятся, соприкасаясь с черным асфальтом. Мы соприкасаемся, не дотрагиваясь друг до друга ртами и языками, а просто разговаривая. Но нам... Мы хотим. Между нами трещит медленно остывающий к ночи воздух. Здесь есть клуб, и там танцуют, играет музыка, но всё это вдалеке от нас. Нам достают из холодильника содовую. Из уличных забегаловок, которых больше, чем жителей в муравейнике, охренительно пахнет. Головокружительно. Мы берем по горячей закуске, которая доходит буквально в руках, и брызжет соусом в рот, специями ударяет в нос. Ты удовлетворенно мычишь, а я краснею от остроты. Поцелуй происходит позже, почти ночью, и там, где никого нет. Он мокрый и острый. Ты придерживаешь мой подбородок, а я куда-то тороплюсь и размашисто толкаюсь в твой рот. Не задохнись, приглушенно усмехаешься ты. На вкус как кайенский перец и песок, говоришь ты. Песок сыпется мне в горло и лёгкие. Я шумно глотаю успевшую потеплеть содовую в темноте и протягиваю её тебе, а ты тянешь меня к себе, и мы валимся на кровать. Я перехватываю твои руки и прижимаю их к постели. Она поскрипывает. Твой удивленный смешок на ухо. Простынь под нами чуть влажная. Это всё кондиционер, он забарахлил буквально минуту назад, или просто нам нравится делать это жарко. Я держу (сь) тебя крепко. И таю на твоих глазах, я рассыпаюсь по тебе пеплом. На твоих зубах скрипит песок. По окну хлещет мокрый ветер. Ты открываешь опухшие, зудящие глаза и липнешь спиной к своей постели, вокруг которой темнота такая густая, что в ней вязнут конечности. В реальности нет разноцветных флажков, а очки не делают мир нереально загорелым и золотым. В реальности... Дождь шёл третьи сутки и не думал прекращаться.