Бойся меня

      «Еще немного, и точно что-то случилось бы. Лишь Господь знает, что могло произойти, если бы Ганнибал не вмешался…», — об этом сейчас думала Виктория, нервно стуча пальцами по столу в пустом кабинете, ожидая того, кого она уже неоднократно называла своим спасителем. Мысли, подобно каплям, показывали свои четкие очертания лишь на долю секунды, а затем сливались в море с остальными, уже непонятными, образующими один лишь хаос, каплями рассудка. Вспышки воспоминаний проскакивали с такой бешеной скоростью, что с трудом удавалось ухватиться за одно, секундное воспонимание: вот какой-то незнакомец посреди пустой площади спрашивает ее имя, следом пробел, затем он касается плеча девушки, пока та покорно наблюдает, снова пробел, Ганнибал на месте незнакомца с алым от крови ножом в руках, подаренным ею на День Благодарения.               Она знала, что Ганнибал вполне мог сделать то, что сделал, но с трудом верила в то, чего она не смогла сделать. Именно это сомнение породило идею, что все случившееся — лишь плод извращенного воображения — результат длительного общения с доктором Лектером. Откинув все факты, что для нее несвойственно, девушка попыталась найти иное оправдание каплям крови, случайно попавшим на белоснежное пальто, пшеничным волосам, некогда идеально лежащим до тех пор, пока холодная, тяжелая рука не омрачила их своим прикосновением. И, не найдя, наконец сдалась под натиском реальности. Доказательством осознания свидетельствовала нарастающая дрожь стакана с водой в руке. «Это было. Было на самом деле, не отрицай этого. Тебе грозила опасность, а ты трусливо стояла и наблюдала, совсем как напуганный ребенок», — когда вся жидкость выплескалась и растеклась по красному ковролину, бледная рука ослабила хватку, дав стакану упасть.               Каким бы ожидаемым ни являлся приход Ганнибала, все же было ясно, что его прибытие было подобно приближению пантеры к умирающей антилопе — он спасал ее от неминуемой смерти, убивая. Именно поэтому сердце сейчас отбивало чечетку, грозя вырваться и дать сольный концерт где-нибудь в Риме. Они расстались более часа назад, и, вероятно, он уже закончил осуществлять свои больные фантазии над, хоть и не невинным, но беззащитным человеком.              Наконец, зловещая ручка массивной деревянной двери медленно повернулась. С каждым градусом оборота пульс девушки увеличивался, а руки все сильнее сжимали массивный стол, который сейчас казался не прочнее карточного домика. Сомнений не было даже до появления силуэта в дверном проеме — это был доктор.               Прошла, вероятно, лишь пара секунд с того момента, как он повернулся к ней спиной и одновременно с щелчком замка тяжело выдохнул, но для Виктории это, определенно, было несколько бесконечностей. Воздух кричал, заглушая любую возможную мысль, а чувство вины обжигало горло, принуждая сказать хоть слово. И, наконец, после еще пары бесконечностей, она еле слышным шепотом выдавила:        — Я была напугана…               Пальцы больно разжали край стола, когда мужчина повернулся лицом и она смогла посмотреть в его гипнотизирующие глаза. Животный инстинкт истерически бился в мольбах о побеге, однако тот же предательский ступор, который и поставил сейчас их обоих в такую ситуацию, не дал возможности пошевелиться. Медленные, мягкие шаги теперь уже были слишком близко, чтобы думать. Вот он обходит мягкое офисное кресло, служившее смехотворной преградой между ними, вот, осматривая, обходит место, куда минутой ранее падал на пол еще целый стакан, и, наконец, подходит к белоснежной девушке, смотря, казалось, не в ее голубые и по-детски напуганные глаза, а в ее истинную сущность. И теперь теплая, почти горячая, массивная рука обхватила тонкую бледную шею, дав понять, что право голоса лишь за ним.        — А сейчас? Сейчас вам страшно?               Это было похоже на некую миниатюру: Ганнибал в роли удава и Виктория в роли маленькой белой комнатной мышки. Однако, если мышь до последнего вырывалась бы из лап хищника, Виктория же не отрывала взгляда от глаз Ганнибала. Плавный баритон зловеще опьянял, она подалась грудью вперед, навстречу этому зову.        — Нет.        — Вот как?              Пальцы чуть сильнее сдавили горло, заставляя лицо постепенно краснеть — принуждение, но к чему, она так и не понимала. В этом он был опасен — его лицо улыбалось, когда он причинял боль остальным. Эта непринужденность во время осуществления чудовищных вещей одновременно привлекала и отталкивала, оставляя за собой след неопределенности, подобно слизистому следу улитки.               Сопротивление сейчас — дело чести (хотя говорить о чести в отношении ее и доктора Лектера было нелепо), именно поэтому, несмотря на жгучую боль, стиснув зубы, она, максимально игнорируя боль, ответила:        — Я давно принадлежу Вам, доктор Лектер. Физически и ментально. Все, что вы решите сделать со мной, станет моим осознанным решением, потому как я полюбила вас намеренно.               Эта улыбка, которая могла означать что угодно, уже в который раз за день мелькала на его лице, вводя в заблуждение.        — Любить, моя дорогая, нельзя намеренно. Только платоническая любовь может быть осознанной. Истинная же любовь отнюдь не может произойти по чьей-то воле и, уж тем более, не подвластна пониманию, это одна из человеческих слабостей.              Видимо, получив ожидаемое удовольствие, он освободил ангельско-хрупкою шею от каменных оков, отстранил от стола девушку, словно тряпичную куклу, поближе к себе, и снял с нее пальто со своей обыкновенной галантностью.        — Нужно отнести в химчистку. Если позволите…        — Не стоит, — отрезала та. Вся наигранность ситуации: непринужденность Ганнибала и резкость Виктории делали ситуацию комичной, что приводило в злостное замешательство. — Вы, конечно же, убили его?        — Безусловно, но, позвольте, разве Вам это интересно? — он с детским интересом и даже неким восхищением медленно ходил вокруг своей жертвы кругами, и уже в который раз девушка сравнила его с пантерой.        — Вы могли бы этого не делать, ведь Вы это знаете.        — И позволить умереть Вам?        — Он не убил бы меня.        — Что Вы знаете о преступниках, чтобы утверждать подобное?        — Я знаю Вас, и мне этого достаточно, чтобы понять преступника, — эта фраза была определенно лишней, потому как шаги за спиной остановили свой еле слышный ритм. Чуть позже голос возле левого уха холодно произнес:        — Вы оскорбили меня, Виктория. Я спас Вам жизнь, а Вы так грязно и непристойно отозвались обо мне, — она не видела, но знала, слышала по голосу — он хмурится, смотрит на нее тем пронизывающим взглядом, как смотрит на провинившихся людей, и от этого чувства волна мурашек пробежала по всему телу, однако терять хватку сейчас было нельзя.        — Я смогла бы защититься сама, Ваше вмешательство было ни к чему, — ложь. Они оба это знали, но она сказала это с такой уверенностью, что, похоже, Ганнибал поверил в эту хрупкую, как крылья бабочки, искренность, потому как он вновь подошел к ней лицом к лицу, схватил за предплечье и сжал с такой силой, что из губ девушки вылетел непроизвольный вскрик.        — Ну же, я нападаю на Вас, защищайтесь. Или Вам нужна помощь преступника? — последнее слово он произнес с таким же отвращением, с каким маленькие дети произносят слово «овощи». Попытки вырваться оказались безуспешны — мужчина стоял, не шевельнувшись, и равнодушно наблюдал за агониями жертвы. Тогда единственным вариантом было наступление: ожидаемый удар в живот оказался ударом в пустоту, теперь они поменялись местами, затем последовала попытка повалить мужчину на стол, но тот даже не сдвинулся с места, снова попытка удара в живот, но на этот раз вместо пустоты она налетела животом на стол, рука оказалась вывернутой за спину и все еще находилась в оковах доктора Лектера, который теперь всем своим телом прижал ее к столу, послужившему неплохой ловушкой.        — Подискутируете еще на тему Вашей самозащиты или начнете учиться благодарности?              В момент ликования противника, ей все же удалось повернуться к нему лицом, но шансов это отнюдь не прибавило — она все еще в ловушке и это, видимо, еще более позабавило Ганнибала, потому как загадочная улыбка снова показала свои очертания.        — Признайте, Вы беззащитны.              Время повернулось вспять: океан воспоминаний расщепился на триллиарды капель, ранее существовавших как одно целое, стакан вновь в руке, наполненный водой, а душа Ганнибала оказалась подобно цветущим деревьям Жакаранды: безмятежной и величественной. Они смотрели друг на друга, словно невербально общаясь. И после последней фразы девушка все же не удержалась и ответила: рука, теперь уже пребывающая в свободном состоянии, легла на напряженное плечо доктора Лектера, тонкие губы Ганнибала жадно ответили на легкое прикосновение алых губ блондинки. Голод обуревал все вокруг, сметая все на своем пути, оставляя лишь осколки искаженного времени…