Судьбу можно изменить

Она видела много боли. И любви, и счастья, и ненависти... Она видела всё, что когда-либо происходило, происходит и будет происходить во Вселенной. У неё сотни тысяч имен, но ей больше всего нравится то, что ей дали на Земле. Богиня Судьбы... Она не имеет никакого отношения к асам, она древнее в миллионы раз, и вряд ли многие в том же Асгарде знают о ней и верят в нее, но это неважно. Не для нее. Она видит всё, решает, какой вариант будущего должен осуществиться, чтобы виновные были наказаны, а герои получили награду. Она видит эмоции, но не чувствует ничего. И не чувствовала никогда. Она Богиня. Но в ту ночь... Она видит сотни вариаций будущего каждый раз, когда закрывает бесцветные глаза, покидая мир белизны и погружаясь в мир тьмы. В ту ночь она видела конец всего. Половина Вселенной погибла на ее глазах по щелчку пальцев сумасшедшего. Но это не первый раз, когда она видит, как его называют люди, апокалипсис. Это первый раз, когда она что-то чувствует. В сердце будто входит тонкая хирургическая игла, когда она видит, как те, кого уверенно называют героями, те, кто не сломался, пройдя через ад, ломаются, видя смерть любимых. Боги не чувствуют боль. Но... Судьба разве Бог?

***

Гордый ас, переросший самовлюбленность и юношескую горячность, стоит на коленях. Приемыш, чужой по крови, но самый родной и близкий сердцу, предатель с душой столь же черной, сколь и волосы, для всех, но не для Громовержца, ведь на то Локи и Бог обмана, чтобы обмануть всех, но не двух самых дорогих, самых любимых, брат смотрит с отчаянием и болью. Вселенная или брат, которого, кажется, пытался убить так же долго, как боготворил? Локи не впервой предавать всех. Тора он никогда не смог бы предать по-настоящему. Сокровище, украденное из дворца отца, что вырастил и даже, кажется, считал сыном, хоть и не верил никогда до конца, за пару секунд до того, как прошлое сгорело в адском огне, осыпается в руку монстра, вот как выглядит зло, смотрите, стеклянным крошевом голубого цвета бесполезности, совсем как его душа, полная ненужных, неправильных чувств. Бог Грома связан арматурой, как будто цепи, сковывавшие руки, сердце и душу, когда смотрел на брата, Господи, брата, а после, когда понял, что не родные, затянувшиеся туже на горле, потому что теперь никогда они не будут близки, хоть немного, хотя бы как раньше, когда дрались в асгардской пыли, давясь смехом, потому что вместе всегда хотелось смеяться от счастья, что рядом, вдруг стали видимыми и ощутимыми. А Бог обмана и иллюзий задыхается. Нечеловеческие и даже не инопланетные пальцы ломают хрупкие косточки гортани. Тор, кажется, кричит, но металлический кляп глушит все звуки, какая ирония, правда, братец? И только в его глазах боль. Снова. Локи всегда всем несет боль. Но ранить его он никогда не хотел, потому что боль в глазах цвета грозовых туч разбивается яростью, а осколки застревают в его горле, режут так, что дышишь собственной кровью, а вдох - невиданная роскошь, которая ему не по карману. Полная бравады речь, что сказал перед тем, как глупо умереть, отчаянно дергая ногами в воздухе, потому что хоть и принц, и наследник и понимал на что идет, пряча в рукаве, к сожалению, не козырь, а всего лишь кинжал, жить все еще хочется, потому что надежда явно умрет позже, чем он, направлена не на то, чтобы действительно завоевать доверие и подобраться поближе. Это неважно. Не настолько важно. Важнее - показать, что смирился с ложью, что пропитала нить жизни насквозь, окрашивая ее в черный, признал отца, от которого вроде и не отказывался никогда, но и принцем наследным себя считать не мог, согласен быть братом. Согласен, что полукровка. Что ни то и ни другое. Но он - это Локи. Бог обмана и иллюзий, брат Бога грома, который отпечатался где-то внутри, где еле-еле бьется сердце, в преддверии остановки. И он это признает. Слышишь, брат? Я проиграл. И, кажется, на твоей стороне играла сама Смерть. Последние слова сквозь хрип и изодранное горло, когда последний глоток воздуха истаивает, как и не было, - насмешка и пророчество. Ты можешь уничтожить мир, но это не сделает тебя Богом, как и любая сила. Бог - это другое. Это когда, умирая, ты думаешь, что подвел брата, и когда рвешь металл, как ткань чужого изумрудного плаща, в попытке дотянуться и удержать, чтобы кинуться вперед, добровольно падая на колени, потому что уже плевать на все, ведь его нет. На щеках соль, что капает на мертвое лицо, а во рту - металл. И не поймешь, то ли сердце не выдержало, и кровь горлом идет, то ли это из-за кляпа. Сколько он еще должен потерять? Сколько еще чувства вины выдержит его душа? Мать, которую не спас, отец, которого не удержал, наставник/друг, которому не помог, брат... Хотя, какой к черту брат? Когда вокруг горят фиолетовым пламенем тела детей и взрослых, что верили в него, в них, когда его тело у твоих ног, а его глаза застыли льдом, когда в крови, что течет из ран, мелькает крошка неспособности помочь, можно ведь и признать, что брата он бы не прощал раз за разом, как не простил сестру?

***

Кажется, она кричала. Алое пламя боли срывалось с её пальцев, уничтожая то, что может уничтожить весь мир, но её мир погибнет одновременно с этим камнем. Крик драл горло, слезы обжигали щеки и мешали видеть самое родное, самое любимое лицо сквозь всполохи ее собственной силы. Она теряет его. Теряет Вижна. Того, кто смог заставить поверить, что она не чудовище, а человек. Два не совсем человека. Им было так сложно, но теперь, кажется, что все было проще простого, потому что без него будет только хуже. Без него она просто погибнет. Она думала, что смерть брата сломала её, сожгла в собственном огне неправильного, как ее существование, цвета. Но Вижн помог. Спас. Склеил сердце из осколков, помог душе пробиться сквозь броню прошлого и мелькнуть в глазах искрами недолгого счастья. А теперь она убивает его. Потому что надо. Потому что если не она, то никто. Родные губы, вкус которых она не забудет, нет, ни за что, слышишь ты, Вселенная?!, шепчут еле слышно три слова, которые ей говорили так мало. Она слышит, потому что нельзя не слышать саму себя, а Вижн - уже давно часть ее самой. Слышит, и сердце не выдерживает. Взрывается вместе с самым дорогим, кто у нее остался, покрывает все изнутри ошметками плоти и брызгами крови. Лес вокруг стонет и дрожит, как будто бы сочувствует ей. А потом... Потом это чудовище спасает его, ее душу, чтобы убить снова. Чтобы самый дорогой не человек, который человечнее всех, кого она знает, который достоин этого ужаса меньше всех, упал на рыхлую землю ледяным куском плоти с металлическим вставками и искрящими микросхемами во лбу. Ванда задыхается, потому что воздуха нет. Ее воздух мертв. Один. Им с братом 10 лет, они лежат под обломками счастливого детства, в легких оседает бетонная пыль, а на языке горчит запах паленого мяса. Два. Она не помнит сколько ей, но на возраст плевать, потому что её половина, её брат, мертв, и она чувствует, как её тело горит в местах, где его бледную кожу продырявили пули. Три. Её мир объят алым огнем, и она слышит тихий хруст, с которым крошится чертов камень, и разбивается её сердце. Четыре. Она рассыпается пеплом над телом Вижна. Солёные капли боли разбиваются о ледяные щеки на несколько мгновений позже, чем прах ведьмы оседает на груди с остановившимся сердцем. Она Ведьма. Это имя когда-то она выдумала себе сама. Ему оно никогда не нравилось, потому что, Господи, девочка, какая из тебя ведьма? В старые времена ведьм убивали. Сжигали на кострах, чтобы не осталось ничего, кроме пепла. Ты не заслуживала этого. Но от тебя не осталось ничего, кроме пары слезинок и пыли, что летит по ветру. Огонь любви? Или боли? Неважно. Ты сгорела.

***

Снова война. Снова бой. Снова тяжесть щита, правда, теперь без звездно-полосатого узора, а с вибраниумной окантовкой. Снова за левым плечом Баки, который уже не веселый мальчишка с ухмылкой, от которой сердце бьется так, будто хочет выломать и без того хрупкие птичьи ребра, что расцвечены всегда мерзкими темными гематомами жажды справедливости, ведь эта жажда, черт возьми, только такие плоды и приносит, раскрошить грудину, изорвать слабые легкие, которые и так с трудом свою работу выполняют, ломаясь через раз, и забрызгать изящные сильные руки лучшего друга кровавыми каплями, нет. Теперь это Баки, который прошел снег, лёд и молнии, чьи руки в крови, что никогда не отмыть, потому что засохла корочкой между металлическими пластинами и на алой звезде, пятная ее своей ржавчиной, крася достигнутую, может быть даже благородную под очень кривой призмой, цель пятнами цены, покрыла тонкой пленкой кожу, въелась в поры и в сердце, навсегда душу изменила, но все равно он - Баки, он все равно за Стива горой, пусть тот и не хрупкий мальчишка больше, и Танос не шпана в подворотне. Неважно, какой он. Главное, что снова рядом, несмотря на выжженную память, потому что забыть небесные глаза, горящие праведным гневом, строгий излом бровей и ворох волос, в которых будто солнце потерялось, он не смог, даже горя в небесном огне и замерзая в аду. Они ждали 70 лет. Но чтобы снова, как раньше, еще до хриплого маминого кашля и звучных призывов на фронт, до сбитой набок фуражки и черной печати, до голубого, как чужие глаза, вот только они теплее, сияния сквозь маленькое окошко и черноты плена, войти в квартиру вместе, весело смеясь и с жаром обсуждая новый фильм, чтобы снова только вдвоем во всем мире, нужно сначала вдвоем против всего мира. Им не привыкать свое у судьбы выгрызать, выбивать и выцарапывать, потому что в такое время родились, что чтобы сказать три коротких слова, нужно было потерять друг друга почти, перелететь огонь и по лесу, задыхаясь, бежать, когда ноги и не держат уже, кажется, и сил больше нет, но ты все равно судорожно вдыхаешь воздух утренний, свежий, чужой и с трудом через горло пересохшее те самые слова выдавливаешь, и даже не знаешь надеяться, что поймет или что за братскую благодарность примет. И пару мгновений надо, чтобы ответ понять, а потом можно и глаза благодарно прикрыть, потому что теперь в безопасности, и даже внутренние демоны сердце больше не гложут. Но все равно больно, когда снова на периферии сознания страх потерять, который сводит с ума, высвечивает все вокруг белыми вспышками, а с неба будто сыпется черная труха, как снег в Альпийских горах. Этот страх въелся под кожу в ту же секунду, как на асфальт с тихим шорохом упала полумаска неуловимого Зимнего Солдата, будто возвращая его на секунду на серые улицы, расцвеченные огнями первой неправильной влюбленности, Бруклина 40-ых. И Роджерс о себе не волнуется, на нём и так все заживает, да и не ранят в этой битве, только заживо съедают, и между кувырками в грязи и перебежками по скользкой зеленой траве, которую кровью и слизью все сильней заливает, между ударами новыми щитами он оглядывается быстро, молясь, чтоб блеснула среди тел этих тварей инопланетных, у которых мозгов, видимо, меньше чем у Халка, рука металлическая, или мелькнула каштановая шевелюра. У Баки теперь волосы длиннее в несколько раз, лицо жестче, вместо синей шинели и снайперской винтовки времен Второй Мировой тактический костюм и какая-то невозможная пушка от местных умельцев, но глаза все равно почти те же. Нет, не в те моменты, когда очередь в пасть очередному чудовищу пускает или перекатом из под атаки уходит, а когда Стива взглядом в толпе ищет. Так же, как когда вместо монстров были головы Гидры, а вместо Мстителей - Ревущие Коммандос. Точно так же в глазах тепло на секунду мелькает, холод перекрывая, и с глубины страх и волнение всплескивает. Когда Стив соскабливает себя с земли на чистом упрямстве и вере, что надо, надо закончить, что начал, потом можно будет уйти, можно будет забыть Капитана Америку и стать просто Стивом, и выходит на поляну, на которой шла последняя битва, в которой сражалась лишь Ванда, которая, наверное, никогда не простит им, что не были рядом, не помогли, а лежали поверженные на вакандской земле, первое, что он видит - стеклянные глаза Вижна, в которых искрятся отражения оборванных проводов, торчащих из его лба. Второе - тихие, и от этого еще более страшные, слезы Ванды. Третье - ужас на лице Тора. Непобедимого, отважного Бога грома. И страх поднимается изнутри волной, сносящей все препятствия, вроде разума или инстинкта самосохранения. Ему всегда было плевать на все, если Баки был в опасности. - Стив? Он поворачивается и... Снова теряет его. В этот раз он не падает в снежную круговерть холодной зимы чужой страны, а руки Роджерса не дрожат, вцепившись в обжигающий поручень на внутренней стенке вагона, в отчаянной попытке не дать хозяину последовать за тем, кто всегда был важнее долга и патриотизма, потому что был важнее всего мира и самого Стива в миллиарды раз. Ведь без Баки нет Стива. Это аксиома. В этот раз с неба не сыпятся куски страшного будущего под тотальным контролем, костюм не заляпан кровью из ран от пуль и ножа, что в сотни раз менее болезненны, чем раны на сердце, а в глазах Барнса нет льда, который будто покрыв радужки в первый раз в криокамере так и не растаял ни разу. С губ не срывается "Я с тобой до конца", потому что доказательство этой теоремы он вроде привел, еще когда вырубил первого спецназовца в Бухаресте. Или даже раньше, добровольно срываясь в Потомак и не зная, что на берег его вытащит металлическая рука еще не друга, но уже не врага. В этот раз на Барнсе не белая майка, и у него обе руки на месте. В этот раз его собственное, все еще глупое, наивное, сердце не покрывается коркой заморозки одновременно с чужим, бьющимся в такт вот уже сколько? Всю жизнь? В этот раз все иначе. Под жарким солнцем Джеймс Бьюкенен Барнс рассыпался пеплом, летящим по ветру и горчащим на губах единственного, кого Зимний солдат любил. Сердце Стивена Гранта Роджерса осыпалось прахом, когда он коснулся земли, на которой всего пару мгновений стоял самый дорогой для него человек. Сопляк из Бруклина умер не в альпийских горах, не в мутной воде и не в стерильной комнате вакандского медицинского центра. Он умер где-то в джунглях, там же, где и его лучший друг, который всегда был чем-то большим. С земли поднялся, осматривая выживших и даже почти не виня их в том, что они почему-то еще дышат, а Баки нет, Капитан Америка.

***

Боль от раны печет под ребрами, а разочарование режет глаза. Заморозка только остановила кровь и более или менее стянула поврежденные ткани корочкой инея, но он же не фея, чтобы вылечить себя, хотя они вроде бы тоже не умеют заживлять раны, нанесенные собственным оружием. Обидно, когда жизнь, выкупленная у судьбы чужими и тихим гулом механизмов вместо сердца, утекает сквозь все еще, несмотря на сотни улучшений, плохо гнущиеся пальцы красных перчаток, которые похоже могут нести только боль и огонь, и капает светло - розовыми каплями с примесью льда на пыльную поверхность чужой планеты. Страх не вернуться, уже никогда не зайти в мастерскую, по которой будто ураган прошелся, не выпить дорогой виски из не то чтобы мини бара, не поговорить по душам с милой, доброй Пеппер горчит на губах. Железный человек ничего не боится? Хаха. Только смех грустный. Потому что всегда страшно до жути, страшно так, что только перчатки дрожь, притаившуюся на кончиках пальцев, скрывают, а Пятница тихонько на жидкость, на чуткие приборы капающую, жалуется. Правда, в последнее время он почему-то все меньше беспокоится о себе, только иногда броню немного усиливая, все-таки человеческое тело хрупко и ломко, и все больше времени тратит на апгрейды красно-синего костюма. "Но если ты умрешь, это будет моя вина", да? Что же. Вот новая версия костюма Паучку и пригодилась. И плевать, что сердце на секунду остановилось, когда почти детские пальцы разжались, инопланетный корабль из рук выпуская, а полная бредовых геройских идей голова запрокинулась, потому что хозяин решил, что и без кислорода спокойно злодеев угробит. Это все нервное. Просто он не знает, как в случае чего объясняться с тетушкой, обожающей финики, и не хочет, чтобы в список его грехов, который и так, наверное, половину Чистилища занимает, еще одна смерть добавилась. Все-таки это он мальчишке поверить в себя и свои силы дал, он костюм усовершенствовал и вместо воришек настоящих врагов против поставил. Он просто как отец беспокоится. Ничего больше. Питер... Он же ребенок. Только вместо розетки и чайника с кипятком у него инопланетный корабль и маг-убийца-приспешник-какого-то-больного, вместо заботливой мамы, которая вовремя подоспеет и спасет, искусственный интеллект и протокол "Ходунки", а вместо отца, который дарит плюшевых мишек, роботов и фигурки супергероев, гений, миллиардер, плейбой и филантроп в одном стакане янтарной жидкости, в котором кубики льда - спасения мира плавают. А дети хотят быть похожими на родителей. И мальчишка, только успев счастливо глазами посверкать в восторге от нового костюма, снова к Смерти на праздник бросается. Улыбается задорно, шутит, и ни капли страха в сердце. А непобедимому бессердечному Старку снова хочется валерьянки выпить, а лучше виски, потому что этот чертов колдун со странной фамилией четко свою позицию показывает. Ему стекляшка зеленая дороже чужих жизней. И дело не в его собственной, но, черт возьми, кровь в венах Паркера не должна остановиться ближайшие лет 70. Не должна. Он не позволит. Потому что, кажется, чужое сердце шустро себя с его прочнейшей паутиной красной связала, и остановится одно - второе перестанет кровь качать. План летит к чертям и тащит за собой весь мир. Тони оглядывается, отыскивая взглядом Паркера, потому что с него станется тоже отправиться в ад вместе с этим прогнившим миром, который мальчишка еще не успел узнать и который почему-то все еще любит. Паучок потирает ушибленный бок и забавно морщится. Видимо, на этот раз пронесло. Любое членистоногое сложно убить, даже наступив сверху ботинком и попрыгав, а Танос хоть и побольше человека, но не подходит под размер ботинка, который способен раздавить подростка. Пожалуй, это единственный плюс его дурацких способностей. Питер настороженно вскидывается, все-таки чутье у него не особо человеческое, и находит взглядом Старка. В карих глазах... Страх?! И в ту же секунду инопланетянка, которая вроде бы читает эмоции, предрекает конец света, рассыпаясь черной пылью. Стражи Галактики, или как там они себя называют, один за другим рассеиваются на ветру, как будто и не было. Стрэндж пугающе спокойно говорит, что это - тот самый, единственный из четырнадцати миллионов, вариант развития событий, при котором они могут победить, и также исчезает в густом душном воздухе планеты. Вот только "победный" вариант они со Старком явно понимают по-разному. Для Железного человека - это то будущее, в котором Питер будет жить. И, кажется, он проиграл, потому что слышит тихий дрожащий голос, ломающий что-то внутри. Когда он ловит мальчишку в объятия и чувствует, как дрожит хрупкое тело, он думает об одном. "Пожалуйста, Господи, пожалуйста, пусть я, а не он. Умоляю". Паучок все еще верит, что его кумир всесилен, он все еще верит, что его спасут, хоть и чувствует пугающую пустоту внутри, а на языке - пепел. Дышать нечем, легкие уже рассыпались в пыль, а хочется в последний раз вдохнуть запах, которой всегда будет чувствоваться, как безопасность и дом, потому что для него, жалкого подростка из Квинса с обостренными органами чувств, Тони Старк - это дом, уют и любовь. Уже не больно, потому что нечему болеть, сердца уже нет, его самого уже почти нет, но в глазах человека напротив ужас и такая жуткая боль, что пересохшие губы в последний раз приоткрываются. Он подвел. Не смог. Не выполнил безмолвное обещание, что дал еще тогда, в своей комнате в первый раз, и повторил на крыше, когда понял, что не хочет становиться еще одной раной на чужом не железном сердце, а наоборот, хочет зашить все уже нанесенные, стереть боль из глаз цвета выдержанного виски. "Не умирать". Он не справился. И никогда не сможет исправить эту ошибку. Наверное поэтому, слова, что пекут горло так долго, растворяются, только бы не ранить еще сильнее, а на смену им приходит дурацкое "Простите". А затем все исчезает. Последнее, что он видит, пока мир вокруг распадается на пылинки - любимые глаза, переполненные ужасом до краев. Как человек может так сильно бояться за кого-то?.. Старк не кричит, потому что нет воздуха, он не может вдохнуть, а ветер уносит ввысь всё, что осталось от мальчишки, всегда смотревшего на него с невозможным обожанием. Питера всегда хотелось спрятать от мира, скрыть от всего, чтобы он никогда не видел грязи, в которой он сам погряз так глубоко. Защитить. Но он не сумел. И красные нити вокруг сердца провисли, оборванные с одного конца. А в кожу въелся пепел, в попытке добраться до вен, по которым тек мальчишка с непослушными каштановыми вихрами. Над планетой занимался темно-рыжий, как ржавчина на сердце, рассвет.

***

Судьба проснулась с криком. Прикрыла на мгновение глаза. А потом щелкнула пальцами, навсегда отметая будущее, увиденное во сне. Никто не достоин такого. Где-то в глубинах космоса, среди тысяч мерцающих звезд и миллионов бесплодных планет, взорвался огненным цветком космический корабль. В огне сверкнула и навсегда потухла сиреневая вспышка. Теперь герои как-нибудь справятся. Защищать пять Камней Бесконечности легче, чем шесть. На разных планетах, в разных часовых поясах, в разных местах Мстители и не совсем проснулись от кошмаров. Потому что Судьба она такая. Катастрофу она отменит, не даст разрушить реальность, но толчок все равно даст. Раз уж сами не справляются.