Под крылом «Альбатроса»

Когда в дверь постучали, Жуль занимался тем, что ненавидел составленное для капитана письмо и смотрел на медленно горящие, тлеющие свечи, потому и открыл не раздумывая — только бы эта пытка закончилась. На пороге стояла Бланш в легкой накидке-плаще. — Я принесла миниатюру младенца, — вместо приветствия разъяснила Бланш. — Граф признал ребенка, поэтому госпожа просила передать капитану лично и послала меня в комнаты, которые капитан арендует в Париже, — с этими словами Бланш протянула Жулю бархатный мешочек, стянутый тесьмой. — Я передам, — ответил Жуль, отошедший к столу и распустивший тесемки, чтобы взглянуть на миниатюру, рассмотреть ее при свете свечей и найти в портрете сходства с капитаном. — Это нельзя передавать. Показать — можно. Оставлять в доме, порог которого переступит кузина графа, — нет. Портрет может все испортить. Граф склоняется к тому, чтобы сдержать слово, если тебе интересно. Можешь написать это своему капитану, — поделилась Бланш, подойдя к столу и прочтя его короткое письмо: «Мадонна — надо же!» Бланш дала совет, важную подсказку, а когда Жуль непонимающе взглянул на нее — ревниво клюнула его в щеку и отпустила. — Это тоже от графини? — только и спросил он. — Нет, это от меня. У меня было достаточно времени подумать. Сегодня я определилась. — Тогда помоги мне. — Бланш не поверила тому, что услышала в ответ на свое признание, которого он, очевидно, не понял и которое воспринял как предложение… дружбы? — Попасть в покои графини? — задето спросила она. — Мне нужно выбросить кости. — Попасть в покои графини, — кивнула Бланш, поставив руки на талию: именно это она и сказала в первый раз. — Я знаю комбинации и умею их выбрасывать. — И ведут они в покои графини. — Бланш совершенно искренне не понимала, почему Жуль говорит так, точно это известие должно обрадовать ее, изыскивающую способы захватить это недогадливое судно. — Нет же! Нет! — обрвал Жуль, но Бланш сделала вид, что не поверила, хотя и заметила: он правда старался что-то объяснить, но выходило у него из рук вон плохо. — Мне не нужно в покои графини. Мне нужно только, чтобы она хотела меня там видеть. Как в фехтовании, «нанести укол, не получив его». — Дурак, — состроив совершенно обаятельную гримаску, резюмировала Бланш, когда он, казалось, наконец преуспел в своих аналогиях. — Хочешь рассориться со мной? — тоже мало довольный ею, спросил Жуль, сев на выдвинутый из-за стола стул. — Знаешь, за что я поцеловала тебя? — взглянув на него сверху вниз, спросила Бланш. — За то, как ты ответил Лефевру, за то, что говорил сегодня, за то, что заставил их назвать твое имя и выслушать твое донесение, — принялась сыпать Бланш, не думая, что он знает и ответит ей. — Ты видел Париж? Прачек, сирот, попрошаек, нищих, актеров? Они все умирают в труде и надежде. Капитан об этом не рассказывал? Или ты ходил за ним, не замечая ничего вокруг? — Не высмеивай мою преданность, — взглянув на нее исподлобья, ответил Жуль, внутренне подобравшись оттого, что он старался, а Бланш, в точности как его мамаша, принималась теснить его и выговаривать ему так, будто он просил его целовать. — Ты за него умрешь, да? — всмотревшись в его глаза, спросила Бланш. Жуль не любил, когда его вынуждали сомневаться в том, что он чувствовал. Особенно теперь, когда он знал, чем может закончиться самое решительное намерение пожертвовать собой ради другого, и вынужден был ответить отрицательно или не отвечать вовсе: — Капитан — достойный человек, который помогает тем, кто в этом нуждается. Он знает об обстоятельствах всех своих матросов. — Ты говоришь так, потому что ты, как и я, «в случае». Пройдись завтра по улице — увидишь настоящий Париж. — Глупо думать, что один человек может помочь всему Парижу. — Глупо думать, что твоя затея отомстит всему дворянству в лице графини де Варандейль. Пройдись и подумай: если все равно тебе, насколько они выше и равнодушнее тебя? Если после твоей затеи тебе придется искать убежище в подворотнях Парижа, оглянись и вспомни, за кого ты действительно должен умереть. — Кто тебе сказал, что я собираюсь умирать? — спросил Жуль, с трудом сдерживаясь, чтобы не отмахнуться от этой назойливой мухи, в которую превратилась Бланш, принявшаяся его отчитывать. — Тебя не спросят, — легко отсекла Бланш и тут же подступилась снова: — Ты не можешь входить в дом графа и на каждом шагу не чувствовать несправедливость. Я знаю, что достоинство в тебе возмущают все — от лакеев до Лефевра и графини. Так прекрати же повторять за своим капитаном! — Это уже давно не так! Представь себе, у меня тоже было предостаточно времени подумать! — не выдержал Жуль, резко поднявшийся со своего места, отчего Бланш вдруг переменила тон… точно поняла, что высекла из него откровение, которого он сам испугался. — Базиль, — негромко проговорила она, достав из корсажа свернутый в трубочку листок, который положила рядом с миниатюрой младенца и письмом для капитана. — Вербовщик. — Твой любовник? — спросил Жуль, из чувства вины перед капитаном постаравшись переменить разговор. — Брат. — Я тебе не верю. — А я верю, что из ревнивцев выходят отличные республиканцы. — Не думай, что тебе удалось меня подговорить, — Жуль произнес это убежденно и даже предупредительно, чтобы она не слишком радовалась, на что Бланш состроила одну из своих премилых гримасок. — Так что?.. Ты поможешь? — Помогу, но месье Лефевр разгадает тебя, так что найди его. Он спрячет... и уж точно подговорит, — дразня, Бланш выставила вперед подбородок и улыбнулась. — Любит Жан-Жака похлеще твоего капитана — заслушаешься, а ему таких и подавай. — Знаешь мое любимое двустишие?.. Бланш пожала плечами: Жуль взялся замалчивать ее слова, и она в отместку тоже не слишком старалась. — Смотри. Глава 4, двустишие 6: «Нет! Никого любить не стал бы я в кредит. / Немножко гордости успеху не вредит!» Бланш усмехнулась: тому, что у него получилось выбросить кости, Жуль радовался, как аппетитнейшее, самонадеяннейшее пирожное, до отказа начиненное идеализмом Жан-Жака; пирожное, которое она стянула со стола и припасла для брата и… Франции. — Капитан говорил что-нибудь о гостях или… о гостьях? — осторожно спросила Бланш, снимая свою накидку и аккуратно складывая, прежде чем оставить на спинке стула. С момента исчезновения книги она думала о Жуле, как цирюльник из той скандальезной комедии Бомарше думал о своей Сюзанне: «Нет, мадам, вы не получите его… вы не получите его! Что вы сделали, чтобы заслужить такие преимущества? Потрудились родиться — не более того. В остальном — самый обычный человек». — Он не делал распоряжений на этот счет, — подумав, ответи Жуль, и Бланш поняла все: еще совсем свежее; дотронешься пальцем — тут же смутится… если поймет. — Вот и напрасно, — коротко и оттого деловито ответила Бланш, уверенная в своем заключении. — Никогда не целуй лицо — только шею, где не так много пудры. Запомнил? Бланш вскинула голову, легким, ласкающим движением провела по своей шее, стянула с нее фишю — и тут же одной рукой поспешно подобрала свои юбки, а другой — перехватила запястье Жуля. — Где ты спишь? Захвати свечи. Пойдем! Смелее! Жуль по привычке осторожно нес свечи, а Бланш, не дожидаясь, когда он поставит их, раззадоривала, резвилась и ласкалась с полудетской непосредственностью: дергала за просторную рубашку, а сама выпархивала, не просто вовлекая Жуля в эту игру, но даже вызывая на нее. Маленькая, а потому прыткая, подвижная и смешливая, Бланш могла оказаться в его руках только нарочно. Она смотрела с пленительно лукавым испугом, все еще тяжело дыша и подставляя свое лицо его взгляду, под которым улыбалась и грелась… В салоне графини все взгляды принадлежали не ей; касались не ее, а ей так… так хотелось рассказать о том, какая она теплая и ласковая. Бланш редко попадалась на кухне, оттого и очерк ее щек сделался мягкими и округлым. Она вся была крохотное существо со вздернутым носиком и не столько умными, сколько очень внимательными темными глазами под надломившимися над ними бровями. Брови же и делали лицо Бланш по-настоящему выразительным — от них выражение ее взгляда казалось отчасти удивленным, отчасти вопросительным, но неизменно кокетливым. Жуль еще никогда так пристально не всматривался в нее. — Почему не принесла и свою миниатюру? — шепотом спросил он, но Бланш не ответила (откуда у нее миниатюра?..), и Жуль объяснил: — Я брал бы ее с собой в море… — Лицо и правда медное… и смотришь всегда так, как будто не можешь разобрать, что написано, — проговорила Бланш, постаравшись скрыть, что ей это польстило, и точно нечаянно коснувшись его заостренного лица с часто сведенными к переносице бровями — она предполагала, что Жуль этого за собой не замечал. — Так много думаешь и так мало понимаешь, — доверительно и вместе с тем неопределенно прошептала Бланш, заведшая руки за голову и снявшая ленту, стягивающую волосы Жуля в короткий хвостик. Она приручала и вдумчиво разбирала пряди, а Жуль действительно не понимал и думал, что Бланш говорит о его капитане: — Наймусь на другой корабль. К капитану Моро, — просто ответил он. — Неужели ты веришь, что уязвишь их, а после сможешь как ни в чем не бывало выйти в море? Жуль смолчал: для него не существовало той опасности, о которой Бланш старалась предупредить его. Месье Лефевр назвал бы это еще одним проявлением legis naturae, потому что дикарь, как и животное, понимает только прямую угрозу — и нехватка средств к существованию относилась именно к таким угрозам. — Мне нельзя… совсем? — коснувшись ее этим вопросом, Жуль мог видеть, как легко Бланш очнулась и отвлеклась от своих тревог, нарочно недоверчиво взглянув в его глаза: — Сможешь оставить пудру?.. — с этим вопросом Бланш вызывающе согласилась, на мгновение затаив дыхание и тут же едва не рассмеявшись оттого, как искренне и как недолго Жуль старался выполнять ее маленькое условие. Жуль склонился и поцеловал так осторожно, как если бы могло целовать само дыхание, и вот уже ей приходилось заслонять шею плечом и торопливо повторять свои деловито-назидательные «Нет-нет!..» и «Нет-нет-нет!..» — Как?.. Как нужно?.. — спрашивал Жуль, всякий раз натыкавшийся на ее плечо и искренне не пониваший всех этих притворно недовольных гримасок. Бланш с ним не справлялась и, чтобы устоять, отступала, забирая к плечам и без того выпущенную рубашку, но ей нравилось, каким сговорчивым делало его нетерпение. — Что ты хочешь?.. — поднырнув под ворот своей рубашки, оставшейся в ее руках, снова недоуменно повторил Жуль, стараясь отдышаться. — Садись ты… — уступила Бланш, взглядом подсказав ему. — Помоги мне… Подними и держи… — принялась распоряжаться она, подхватывая свои пышные юбки, которые совершенно не умещались в ее руках и, очевидно, очень ее огорчали. Особенно топорщившийся и поднявшийся к самой груди каркас панье, с которым Бланш тоже не справлялась и которое старалась энергически примять локтями. Не видя своего колена, она неловко стала им на край постели, дотянувшись наконец до сорочки и вздернув ее. Бланш хотелось почти плакать оттого, что вспорхнуть на колени не получалось, а вместо этого приходилось сначала возиться с платьем, а затем сильнее, чем следовало, опираться на плечи Жуля, прежде чем осторожно отнять от пола и вторую ножку. Наконец туфелька соскользнула и гулко ударилась о деревянный пол. — Вот так… — прошептала Бланш, встретив и поощрив его взгляд. Смутившись оттого, как долго устраивалась, пока Жуль, теснимый ее поднятой корсетом грудью, исправно держал взбитое платье, Бланш охватила его лицо руками, как тогда, во сне, поцеловала и... нашла, что Жуль ничего не умел. Она изо всех сил старалась объяснить, а Жуль не слушал — только просил. Прижимался и своими сухими, слепыми поцелями просил, как просят пить, просил — сам толком не зная чего. Прикрыв глаза, Бланш с аккуратным усилием отстранила его и вновь завладела взглядом, в котором вместе со светом оставленных в глубине комнаты свечей, терпеливо ожидая помилования, гасло юношество. — Если хочешь, можешь поцеловать их… — Бланш мягко привлекла Жуля к полуоткрытому плечу, затем погрузила пальцы в тень корсажа и подняла свою грудь над корсетом, открыв, огладив и показав ему. — Дай мне свою руку, — улыбнувшись Жулю, доверительным шепотом попросила Бланш, проведя кончиками пальцев под ключицей, затем сама нашла запястье и теплую, почти горячую ладонь, которую прижала к груди и задержала на ней, судорожно и настойчиво выдохнув: «Сминай… и целуй». Бланш отпустила, только когда уверилась, что он повиновался, опустившись на локоть, и пламя принялось: она ощутила жар влажной, тянущей истомы, который заставил ее утопить свои руки в складках платья. Подавшись вперед, Бланш нашла пуговицы кюлот и, подцепив пальцами, расстегнула их, стала ладонями на напряженный, затвердевший живот, а после, с поцелуем наклонившись к губам, упросить лечь. Жуль, тяжело дыша, отрицательно мотнул головой, оставшись упрямо стоять на локтях, так, точно он был оглушен и не понимал ее слов, отчего Бланш пришлось привстать, найдя плечо и надавив на него, а после, чувственно сжавшись, осесть — Жуль не взглянул на нее, и лицо его приняло вид внутренней сосредоточенности на том откровении, что она явила ему. Бланш чувствовала жар, головокружение, почти обморок. Ей казалось, что еще немного — и она потеряет сознание, и оттого ее движения становились резкими, нетерпеливыми и требовательными, а руки сильнее упирались в плечо и грудь. Она торопилась, настаивала и поняла, что все окончилось, только когда опора под ее руками провалилась и она снова смогла видеть, как Жуль опускается на спину и мелко, с невольной усмешкой вздрагивает от теплоты ее прикосновения к низу его живота. Напряжение спадало и оставляло его, а запрокинутый взгляд снова возвращался к ней, не без самодовольства поднявшейся с него и тут же поспешившей отвернуться с тем, чтобы оправить платье: вздернутая грудь вдруг показалась нелепой, смешной и глупой, отчего Бланш пришла в состояние какого-то тревожного волнения и принялась искать глазами ширму и кувшин для умывания. — Я женюсь, — заверил Жуль, испугавшись того, с какой поспешностью Бланш вышла из-за перегородки, намереваясь, очевидно, пересечь комнату и как можно скорее оставить его. — Не теперь, но после обязательно женюсь, — повторил он, еще не вполне понимая, что заставило ее так перемениться, и не находя, чем еще задержать ее. Бланш остановилась, не взглянув в его сторону, точно осталась за что-то им недовольна, сделалась раздосадована и отчего-то… сердита, зла?.. — Нет нужды, — отмахнулась Бланш, оглянувшись на него: привстал на локте и уже застегнулся. — Она все равно из брезгливости велела бы мне, — Бланш сказала это нарочито небрежно и могла видеть, что эти не понравившиеся Жулю слова заставили его сесть в постели и насторожиться. — И часто она давала тебе такие поручения?.. — все еще не вполне понимая, как к этому отнестись, недоверчиво и даже с опаской спросил Жуль, чувствуя, что не хочет слышать ее ответа и что именно поэтому она непременно ответит и разъяснит ему. — Пока что ни разу: графиня разборчива. Так делают те, кто спит со слугами. Посылают своих наперсниц… узнать, красив ли он, нет ли чего… от связей с другими женщинами. — Как мне теперь тебе верить?.. — задето выдохнул Жуль, отняв руку от своего ребра и зачем-то взглянув на ладонь, на которой, конечно же, ничего не было, тогда как на боку, казалось, расходилось бурое пятно гадливости — он пропустил укол, и каждый его вопрос возвещал о том. — Запиши комбинации и разучи их. Увидишь, что они подходят. Я ради шутки предложу графине дать тебе попытаться. Но не вздумай возвращать книжку — граф любезно надиктовал графине новую. Глава 2, двустишие 11. Глава 3, двустишие 10. Глава 4, двустишие 4 — это легко запомнить и очень приятно услышать. Глава 5, двустишие 5 или 8, если она предложит перебросить, — почти торжествующее чеканила Бланш, любезно предоставляя ему понять, что гадательная книжка ничего и никому не предсказывала и в действительности служила лишь испытанием дерзновения искателя, тогда как всерьез гадали лишь новые лица и… капитан Рейнманд. — Я был искренен… — потерянно выговорил Жуль, подняв на нее глаза и отчего-то оправдываясь. — Теперь будет не так заметно, что ты не знаешь женщин, и не так грустно, если пойдешь ко дну, — пренебрежительно поведя плечом, только и успела выговорить Бланш, прежде чем Жуль не выдержал и в приливе какой-то ревнивой ярости сволок ее с середины комнаты вместе со всеми ее пудрами, фижмами и платьями, напуганную этой открывшейся в нем молодой, окрепшей за годы упорного труда почти дикарской силой. — Не прикасайся ко мне. Если решишь исполнить хоть одно такое поручение — не прикасайся ко мне, — Жуль шипел от омерзения — и вжимал запястья в плечи, а саму Бланш — в стену, но она увидела: он не зол — он ранен, беспомощен и совершенно потерян. — Даже если меня пошлют к тебе? Пошлют и станут наблюдать — и это будет знаком твоего триумфа над вашей обожаемой графиней? — даже пойманная, Бланш не испугалась и каждым вопросом вспарывала, разделывала его. — Я могла бы обставить все так, что ты бы и не заподозрил, но я пришла сама. Пришла к тебе — и ты отвергаешь меня за то, чего я не сделала. Я не позволила ей воспользоваться мной — за это ты отвергаешь меня? — Бланш спрашивала, кривясь от незаслуженной обиды и бессильной злобы, а Жуль с каждым словом верил ей все меньше, потому что она пришла от графини; пришла и сделала именно то, о чем теперь как будто предупреждала его, стараясь убедить в обратном. — К скольким ты приходила? Он не верил ни единому ее слову. Он бы ее задушил. Бланш это видела и не хотела отвечать: — Выпусти меня, или я закричу и тебя казнят. — К скольким ты приходила так? — едва ослабив хватку, отчетливо повторил Жуль, желающий только одного — отмыться от этих точных, знающих его тело прикосновений Бланш, в которой не было робости или неловкости — ничего, что свидетельствовало бы в ее пользу и выдавало ее неопытность. Бланш, в свою очередь, понимала, что ответить «ни к кому» в ее обстоятельствах тоже не представлялось возможным, но легко выбралась из этого маленького затруднения: — У графини случались вечера, в которые она чувствовала себя или разочарованной в своих любовниках, или покинутой ими. Я могла бы рассказать, но теперь не стану. Мне пора идти. — Это не по-настоящему, — Жуль мотнул головой, но отпустил ее, поскольку получил ответ и теперь хотел успокоить то, что задело в нем это ее признание. Бланш же не желала, чтобы он успокаивался, а потому, отпущенная, она позволила себе то неопределенное выражение, которое в женщине выдает своеволие и даже дерзость: — Думай как пожелаешь. — Как мне теперь выходить в море?.. — напоследок совершенно бесхитростно спросил Жуль, и Бланш не без гордости расслышала в этом вопросе другой: «Как ты можешь оставлять меня вот так? В таком трогательном недоумении?» — А мне каково сводить такого пылкого любовника со своей госпожой? — удовлетворенно парировала она. — Но я не лгу. — Вот и я не лгу, — выставляя напоказ, как мало стоят такого рода договоренности при отсутствии взаимного доверия, Бланш наслаждалась, потому что Жуль не мог верить ей, а себе верил пока что слишком много — и в таком умонастроении отпускать его к графине она не собиралась. — И что нам теперь делать?.. — от отчаянья спросил Жуль в спину, когда, аккуратно миновав его, Бланш сделала вид, что хочет уйти. — Исправно служить своим господам, а в заключительном акте комедии сыграть свадьбу, — на этих словах Бланш оглянулась и нашла, что Жуль, по-видимому, не согласен с ней в том, что во всем случившемся есть хоть что-то веселое. Было ясно: ее дикарь налетел на рифы и был совершенно подавлен, хотя настоящее плавание еще даже не началось — и Бланш, смягчившись, сочла правильным как следует подлатать его, прежде чем он снова окажется в неспокойных и весьма опасных водах салона графа де Варандейля. — Мы станем друг за другом присматривать, — аккуратно предложила она, возвратившись к нему. — Твой капитан не отправится в плавание до своего венчания, а значит, о море пока что не следует и думать. Мы успеем доказать друг другу свою верность. Не останемся друг на друга в обиде, — рассудительно продолжала Бланш, видя, что соглашение между ними достигнуто и что Жуль послушно уступает всему, что она говорит. — И я не стану спрашивать, как я могу быть уверена. Потому что теперь я знаю, что могу быть уверена. — Что мне сделать, чтобы знать?.. Что?.. — с надеждой спрашивал Жуль и трогательно не отпускал, оглаживая большими пальцами щеки и мягко касаясь шеи за ушами. — Подумай, — склонив голову к плечу и на прощание прикусив палец у самого ногтя, ответила Бланш, зная, что все это теперь только подзадорит его, и находя вполне справедливым то, что пирожное, к которому графине вовсе не хотелось притрагиваться, досталось ей. Какая эта по счету перемена? Четвертая? Пятая? Даже если теперь капитан не в счет и это — третья, до которой дойдет от скуки или в виде исключения, то и что же? Слуги всегда ели с господского стола. Уходя, Бланш торжествовала: теперь все силы сознания Жуля будут брошены на то, чем она велела ему заняться, а значит, она ни на минуту не покинет его головы. Думать здесь было нечего: если только Жулю достанет ума не ходить за нею следом, положение легко сделается истинно комическим — от этого Жуль не отступится, потому что через нее Кларис чувствительно задела его второй раз, но ни за что не превратится в по-настоящему серьезное, потому что в покоях графини он не окажется, следовательно, и прямого отказа ей не даст. Выбросит свои кости и успокоится. Не из-за самолюбия, разумеется, — оно пало бы первым, польщенное вниманием графини и оказанным ею расположением. А из-за нее, Бланш, ведь она в самом деле достаточно рассудительна, чтобы не попадаться в расставленные по дому ловушки. Что же до капитана? Он уж точно не мог научить Жуля осмотрительным безумствам — этому Версаль учил тех, кто так или иначе соприкасался с ним, и этому немножко выучилась она сама, подсматривая за теми, кого муштровал Версаль.