Дура

Идиотка. Снова полезла в самое пекло, хотя еще несколько дней назад уверяла, что больше никогда не станет рисковать собой напрасно. И вот сегодня она снова чуть не умерла. Причем дважды. Первый раз, когда пуля просвистела в сантиметре от ее головы. А второй… Когда он, чертыхнувшись, бросился вслед за ней. Когда в эту же секунду рядом с ним прогремел взрыв, заставив ее обернуться и с диким взглядом нестись в обратном направлении. Ума упала на колени рядом с ним, таким родным и надежным, но застывшим совершенно неподвижно. Его лицо было испачкано грязью и кровью: чужой и своей, оно казалось слишком бледным для живого человека. — Бизон… — хотела прошептать она, но голос не слушался. Где-то рядом с ними были ребята, летали пули, взрывались гранаты, правда, для Умы время остановилось сразу же, как только она поняла, чего стоила ее выходка. — Боря… — Ума, что с Бизоном? — Багира, у нас Бизон ранен. Срочно скорую. Оказывается, ребята уже завершили операцию. Все бандиты задержаны, кто не задержан, тот убит, и теперь кто-то из смерчей, кажется, это были Кот с Мурой, пытались оторвать Уму от все еще неподвижного Бизона, однако у них ничего не получилось: хватка хрупкой девушки оказалась титановой. Она так сильно вцепилась в дурно пахнущую кровью и гарью куртку Бизона, что, казалось, никакая сила не сможет заставить ее разжать руку… …Пока ждали скорую, Ума правда думала, что умрет. Ну не может же человек просто сидеть и ждать, пока другой человек, близкий ему, находится фактически между жизнью и смертью — он либо выкарабкается, либо тот, кто его ждет, умрет вместе с ним. Когда в полной тишине молчащих ребят Бизон едва слышно застонал, Уме казалось, что она, подобно Атласу, держала на своих плечах целый небосвод и вот наконец боги не только освободили ее от этой ноши, но и подарили крылья. — Ума… — Все будет хорошо… — шепчет Ума и на этот раз ее голос ей подчиняется. Приезжает скорая. Осознание того факта, что врачам нужно делать свою работу — единственное, что смогло оторвать ее от Бизона. А о том, почему он даже в бреду произносит ее позывной, она подумает в следующий раз. *** Ума ненавидит больницы хотя бы потому, что попадает в медблок чуть ли не после каждой операции. И там, на больничной койке, откуда не получится сбежать и негде спрятаться, она обычно выслушивала лекции Тарасова о том, что она поступает крайне безрассудно и что не стоит бросаться в самое пекло. Ну и напоследок его фирменное «постарайся в следующий раз принимать решения головой, а не другими частями тела». Лучше бы хамил. Лучше бы грубил. Лучше бы орал. Что угодно, кроме этих его лекций убийственно спокойным тоном, а затем — молчания, такого укорительного, что хоть вешайся. Глядя в его полные беспокойства и злости глаза, Ума всегда испытывала раскаяние за содеянное. До следующей вылазки, на которой все повторялось по кругу. Сегодня нотаций не было. Только тишина, нарушаемая лишь писком приборов. Ума сидела и слушала. Один писк кардиомонитора — один удар его сердца. Еще одна секунда жизни: его и ее. Она стала рассеянной: не заметила, как ушли ребята, даже, кажется, не задав ни единого вопроса насчет того, почему она сутками сидит с Тарасовым, наплевав на все, в том числе и на Пригова, который, как обычно, рвет и мечет. Они оставили ее наедине с человеком, который спас ей жизнь. Снова. Где-то в глубине души Ума была бы им благодарна за такое проявление такта, если бы конечно она могла осознавать хоть что-нибудь, кроме того, что из-за нее чуть не умер дорогой ей человек. Прошла вечность этого ада, на деле — две недели. Тарасов так и не пришел в себя. Врачи говорят — кома. Состояние тяжелое, но стабильное. Неизвестно, выживет ли. Однако Ума точно знала: выживет. Ей просто нужно постоянно быть рядом с ним. Она не совсем понимала, откуда взялось это ощущение. Между ними никогда ничего не было, кроме дружбы, взаимовыручки и подколов. Ума даже не была уверена, знает ли Тарасов, что она вообще-то не только спецназовец, но и девушка. Однако после случая с «дамой в берцах» убедилась: знает. Тогда она во второй раз увидела в его глазах нечто, похожее на восхищение вперемежку с интересом — первый был, когда она только пришла работать в «Смерч» и ей чертовски понравился тот его взгляд. Ума еще помнит, какого цвета его глаза: голубые, как безоблачное небо, когда он спокоен и грозовые тучи с молниями, когда он в ярости. Она до смерти хочет, чтобы он открыл глаза и она посмотрела в них. Хотя бы просто для того, чтобы убедиться, что они все еще голубые и живые. Даже если они будут метать молнии — плевать. Ей просто нужен зрительный контакт с ним. Писк приборов становится чаще, и это единственное, что осознает Ума, когда голубые глаза смотрят на нее. Сканируют ее бледное, осунувшееся лицо, воспаленные глаза, полные невыплаканных слез — она ведь так ни разу и не заплакала. Просто не смогла. Она позволяет себе немного улыбнуться, ведь боги снова смилостивились над ней и подарили крылья.