Твои глаза

      Она была для меня всем. Еще с нашей самой первой встречи где-то в глубоком детстве, когда нам было невообразимо мало лет, — уже тогда она стала постоянным обитателем моей жизни и, что важнее, моего сердца. Не проходило и суток, когда бы я не вспоминал ее. А дни, когда ее рыжие волосы развевались у меня на глазах, прекрасные изумрудные глаза излучали бесконечное добро, а звонкий смех доносился до меня сквозь прочие шумы улицы… Они были поистине волшебными, наполненными магией, но не той, про которую все время говорила моя мать.       С самого раннего детства я стремился к ней, как травинка тянется из земли навстречу солнцу. Но с годами моего — нашего — взросления каждая встреча приносила все больше боли. Мы были слишком разными, как огонь и вода, как день и ночь. И я все больше осознавал, что эта девочка — девушка — отдаляется от меня дальше и дальше.       Все началось с Хогвартса, когда нас разделили на разные факультеты. Казалось бы, что мешало нам продолжать близкое общение, как это было там, в маггловском мире? Мешало все. Стереотипы, которыми замок был пропитан от самого низкого уровня подземелий до верхушки самой высокой башни, стали непреодолимым препятствием нашей с ней дружбе. Речь уже не шла даже о дружбе — так, встретиться пару раз в месяц за пределами замка да поприветствовать друг друга при встрече. Со временем прошло и это… Она была из тех, кто терпит до конца. Но не прощает ту самую, последнюю каплю, которая переполняет пресловутую чашу.       «Грязнокровка».       Кто говорит, что слова ничего не значат? Что по-настоящему имеют значение только действия? Кто эти наивные дураки, которые действительно считают, что любое слово можно забрать назад, забыть, простить?       Одно слово, которое навсегда отрезало путь к человеку, который был нужен больше всего. Не мнимые друзья, которые окружали меня сплошь и рядом на факультете. Не «коллеги» по службе — той самой, которая в итоге погубила меня и добрую часть всего волшебного мира. Не женщины в публичных домах, которые помогали мне забыться, но лишь на час. Не будем вспоминать, что последствия таких встреч накрывали волной и не отпускали всю ночь, а то и день. Но от этого становилось легче: осознание своей ущербности и низости позволяло осознавать, что такая девушка, как Лили, будет счастлива с кем угодно, кроме меня. Что я ее недостоин. Кто угодно — но не я.       И этим «кем угодно» оказался именно тот, кого я рядом с ней видеть хотел меньше всего. Человек, портивший мне жизнь на протяжении нескольких лет. Пацан, при виде которого руки непроизвольно сжимались в кулаки. Мужчина, рядом с которым Лили расцветала, сияла, светилась счастьем.       Что мне оставалось? Погрузиться в работу. Варить зелья, рядом с которыми мне действительно становилось легче. Пытаться не раствориться в собственной желчи. Закрыть свои чувства на такой тяжелый и крепкий замок, чтобы ни одна душа, даже я сам, не смогла бы его открыть. С годами это стало даже приятно. Приятно было осознавать, что я ничего не чувствую. С иронией говорить самому себе: «Вот чему научил тебя самый эмоциональный и чувственный человек, которого ты когда-либо знал». С трусливостью избегать зеркал, боясь увидеть в них отражение глаз, в которых наверняка отражались осколки того, что было когда-то.       Хотя кого я обманываю? Никогда ничего не было. В глазах, в голове, в сердце, в душе — было. Но жизнь и мысли — разные вещи. Какой идиот сказал фразу «мысли материальны»? Он наверняка был счастливым успешным человеком, которому обеспечили хорошее начало родители, который был открытым и предприимчивым деятелем. Конечно же его мысли были материальными.       Изменилось все одной ночью. Несколько часов, перевернувшие мою жизнь. Мгновение, длившееся вечность, но закончившееся в момент.       Что я делал в том баре? Зачем я пошел туда поздним вечером? Очередной одинокий темный вечер, проведенный в доме в Паучьем тупике. Накрывающие с головой тоска и боль. Отчаянное желание выпить, а лучше — напиться. Легче не станет, но можно будет отпустить свои мысли, позволить думать, вспоминать, мечтать…       Что ты делала в том баре? Встречалась с подругой? Проходила мимо? Каким-то волшебным образом зашла туда без всякой цели? Необъяснимое стечение обстоятельств, которое по праву можно было назвать совпадением. Ненавижу то, что нельзя объяснить, но этот момент стал самым любимым и желанным.       Какое счастье, что я еще не успел напиться, но успел выпить. Чуть повышенный уровень смелости позволил подойти к столику, за которым ты сидела одна и, кажется, уже собиралась уходить.       Слова приветствия соскочили с языка, неконтролируемого разумом. Я с каждым шагом понимал, что пора уносить ноги. С каждым шагом чувствовал, как нечто необъяснимое притягивает к тебе нитью. Невидимой, тонкой, но самой прочной. — Здравствуй, Лили. Не ожидал встретить тебя здесь. — Северус. Так ожидаемо встретить тебя здесь. — Это что, попытка подколоть меня? Даже, кажется, тень улыбки мелькнула в этих невероятных ярких зеленых глазах, которые не изменились ни на йоту с момента нашей самой первой встречи. — Позволишь угостить тебя? — Откуда во мне берутся эти типичные, глупые вопросы? Как будто знакомлюсь с девочкой на ночь в маггловском ночном клубе.       О чем был этот разговор? Не смогу вспомнить и под Веритасерумом. Я бесконечно наслаждался твоим голосом, что-то рассказывающим; глазами, так пристально смотревшими на меня; волосами, прекрасной волной лежавшими на плечах… Твоим образом, твоим разумом, твоей душой, всей тобою. Лили, знала бы ты…       Последний раз я видел тебя чуть больше года назад, на выпускном в Хогвартсе. Но еще я видел тебя каждый день в своих воспоминаниях, и почти каждую ночь — в своих снах.       Это ночь перевернула все… Холодный, дождливый октябрь. Противный моросящий дождь капал на нас, когда мы выходили из бара. Мочил наши волосы и лица, когда поворачивались друг к другу, неотрывно смотря в глаза напротив. Укоризненно пропитывал одежду, когда наши губы слились в поцелуе — слишком нереальном, чтобы быть правдой.       Эта ночь в том доме еще многие годы вставала перед глазами, когда я пытался уснуть в своей спальне в Хогвартсе.       Эта ночь стала единственным воспоминанием после детских, которое приносило счастье.       Эта ночь оказалась первой и последней в нашей жизни.       Я думал, что больше никогда не увижу тебя. Я ошибался.       Мы встретились вновь ровно через год. 31 октября 1981 года. Я держал тебя в своих руках в твоем доме, крепко прижимал к себе, целовал твои мягкие губы, пристально смотрел в твои прекрасные изумрудные глаза. В которых уже не горела жизнь.       Не было ничего на свете в тот миг, кроме тебя в моих руках. Я не слышал ни плач твоего сына, ни начавшуюся грозу, ни шум ливня за окном.       В ту ночь моя душа умерла окончательно. В ней было пусто, в ней было больно, в ней было темно.

***

      Спустя десять лет я сидел на возвышении в Большом зале, ожидая очередную толпу первокурсников — головную боль, необразованное стадо баранов, детей, не знающих, чего они хотят от этой жизни.       В глубине души, однако, я ждал эту толпу, потому что знал, что в ней будет стоять ребенок — единственное живое воспоминание о той женщине, которую я люблю всю свою сознательную жизнь.       А еще этот ребенок — напоминание о человеке, который отнял у меня возможность быть с ней. Или это я ее у себя отнял? Проще жить, виня в своих неудачах кого угодно другого. Проще сваливать ответственность на тех, кто вообще не имеет к ней никакого отношения. Иногда я позволял себе это, но только в глубине души. В моменты, когда бывает особенно больно. Когда необузданная ярость служит лекарством непрекращающейся боли, льющейся из сердца подобно крови, вытекающей из поврежденной артерии.       Я тянул время, как мог. Разговаривал с сидящим по соседству Квиреллом, наблюдал за своими змейками, обменивался взглядами с Альбусом, глаза которого были как всегда добры и лукавы. Но в один момент мой взгляд переместился на толпу первокурсников, ждущих своей очереди перед шляпой. Глаза сразу же наткнулись на мальчика, стоящего в толпе. Я лишь мгновение смотрел в его глаза, но мне показалось, будто прошли часы.       Это был первый раз за одиннадцать лет, когда ее глаза посмотрели на меня.       Эти глаза словно пронзили меня электрическим разрядом. Эти глаза заставили чувства окатить меня такой сильной волной, что мне казалось, я могу утонуть.       Но ни одни мускул не дрогнул. С каким внешним спокойствием я отвел взгляд, с таким же внутренним неимоверным трудом мне удалось это сделать.       В ту ночь все для меня потеряло смысл, кроме моих воспоминаний и тех глаз, которые смотрели на меня всего секунду в Большом зале. Все те же зеленые — изумрудные, — яркие, добрые глаза. Они были именно такими, какими я их запомнил. Какими помнил их всю жизнь и какими они были на колдографиях, на которые я, впрочем, запрещал себе смотреть.       Этим глазам предстояло еще семь лет едва ли не ежедневно смотреть на меня, видеть в них гнев и ненависть, презрение и безразличие… Не потому что я ненавидел эти глаза. Их я любил больше всего на свете. А потому что кроме этих глаз еще были черные лохматые волосы, не имеющие ничего общего с медным отливом. Лицо, так не похожее на лицо Лили…       Прошло немало дней, прежде чем меня, словно молнией, прошило осознанием. Когда я посреди пары у первого курса практически выбежал из кабинета и помчался в свою спальню, где лежал магический календарь, способный показать дни десятилетней давности.       Зачаровав его так, чтобы он показал мне 1980 год, я принялся считать месяцы с конца октября по конец июля. Выходило ровно девять.