Синие носки

Бинокль Канде подарили на Рождество, после которого небольшая картонная коробка обрела долгий покой в шкафу. Вскоре она была завалена всяким хламом и забыта до момента, когда Канде понадобилось найти в таинственных недрах квартиры старую настольную лампу взамен разбившейся новой. Лампу он в итоге не нашел, пришлось покупать еще одну, что не прибавило ему жизнелюбия, но и сильно несчастнее не сделало. А вот в прямом смысле свалившийся на голову бинокль захотелось к чему-нибудь приспособить. Канда начал наблюдение за людьми из дома напротив. Если было время и охота, он садился возле окна и, надежно скрытый шторами, приникал к окулярам. К концу первой недели он узнал кучу ненужных сведений о привычках и образе жизни целой толпы незнакомцев. Многие окна, впрочем, оставались недосягаемыми для шпиона-любителя, который пришел к мнению, что занавески - зло. Мало-помалу занятие ему надоело, и бинокль остался пылиться на подоконнике, дожидаясь звездного часа. Час настал, когда в одну из пустующих квартир дома напротив въехали новые жильцы: недокормленного вида подросток, не то седой, не то просто светловолосый, и огненно-рыжий мужчина лет тридцати пяти. Мужчина вскорости куда‐то делся, будто и не бывал, а подросток продолжил влачить жалкое существование. Мальчишка чем-то привлек внимание Канды, и тот вспомнил о бинокле, в пользу которого говорило и отсутствие даже дохленько-прозрачных гардин в намеченной квартире. Расследование показало две вещи: мальчик в действительности седой и он не любит общество других людей, компенсируя это любовью к синим носкам. Носки Канду убивали. Он разглядывал их, рассеянно крутя колесико, регулирующее четкость изображения, и мысленно желал незнакомому пацану их сжечь. Они были какие‐то дурацкие, чем оскорбляли Кандино эстетическое чувство. Несколько дней Канда с непроходящим любопытством следил за мальчишкой, отслеживая, помимо всего прочего, динамику носков. Мальчишка уходил из дома утром, возвращался часа в три и оставшееся время коротал за телевизором или компьютером, изредка прерываясь на еду и прочие естественные потребности, из коих самой интересной для Канды оказалось принятие душа. Сам процесс, увы, оставался за кадром, зато по его завершении мальчишка ходил по кватире в полотенце. Канду никогда не привлекали мужские тела, но это стало исключением. Худое, костистое, оно вызывало желание... нет, не то, которое положено испытывать половозрелым парням к половозрелым же девчонкам, а завернуть во что‐нибудь теплое и накормить, хотя жрал пацан и без того как не в себя. Канда иногда воображал, что тоже находится в той квартире и что у него есть возможность осуществить нехитрый замысел. Но фантазии оставались фантазиями. В принципе, Канду вполне устраивал существующий порядок вещей, в котором он мог смотреть на объект своей внезапной страсти сколько влезет, а объект о том и не догадывался. Пару раз они сталкивались во дворе. Канда не выдавал себя ни полувзглядом. Вокруг бушевала весна, потрясая набухающими почками и облучая землю ласковым светом поэтичного оттенка драгметалла. Канда сидел дома с биноклем. Мальчишка просто сидел дома. Случайно Канда узнал, как его зовут: однажды пацан вернулся из, вероятно, школы не один, а с девчонкой, вызвав у Канды неожиданный и очень неприятный приступ ревности. Девчонка посидела с часик и собралась уходить. Мальчишка вышел с ней на улицу, и она чмокнула его в щеку, а после, помахав рукой и крикнув "пока, Аллен!", убежала. Больше Канда ее не видел, за что был благодарен судьбе. Зато теперь "объект" обрел имя, и Канда, подглядывающий, как он ходит по квартире в наушниках, пританцовывая, как полупараличный, мог тихо пробормотать: "Аллен", - точно пробуя, как это звучит. Канда не задумывался, влюбленность ли это или просто следствие того, что он долго изолировал сам себя от близкого общения с людьми. Аллен просто был, жил какой‐то своей серенькой жизнью - этого хватало. Перестало хватать после одного случая. Поздно вечером, переодевшись в пижаму и лежа в кровати, Аллен не торопился потушить свет и чинно отойти ко сну. Взамен он запустил шаловливую руку в штаны и принялся совершать характерные движения вверх-вниз, прикрыв глаза и состроив неуместно-серьезное выражение лица Канда на пару секунд задумался, а не выключить ли порнографию, но наклонности вуайериста победили, и он остался наблюдать за бурной личной жизнью Аллена, который, понятия не имея, что его сравнительно невинное занятие заинтересовало еще кого-то, продолжал ласкать себя. Через пару минут он начал постанывать, и Канде стало очень жаль, что он этого не слышит. Вид тоже мог открываться и получше, а то кроме неловкого шевеления под одеждой толком было ничего не разглядеть. Кончив, Аллен потянулся к салфеткам на прикроватной тумбочке. Вытеревшись, он зевнул и, спокойно улегшись на бок и потушив ночник, лег спать, чего точно не светило в ближайшее время Канде, который с легким удивлением обнаружил у себя стояк. Канда отложил бинокль и с пессимистичным рационализмом пошел в ванную снимать внеочередное эротическое напряжение. Мысли об обнаженном мальчишеском теле, охотно подставляющемся под прикосновения, будила подзабытые ощущения, каково это: хотеть кого-то, а не бездумно дрочить на грудастых дамочек с порносайтов. Еще полночи у Канды ушло на осознание того, что он натворил. Можно сказать, сам себя влюбил в какое‐то тщедушное чмо, которое его вообще три раза в жизни видело и которому если рассказать обо всем - выпадет в осадок. И вообще, сколько Аллену лет? За такое сажают, между прочим. Злой на себя, Канда до утра сидел в интернете, потому что после размышлений не спалось. Утро облегчения не принесло, и Канда принял стратегическое решение больше не подглядывать за Алленом. Бинокль он от греха подальше бросил в ящик стола - чтобы не смущал мятущуюся душу. Ломать Канду начало почти сразу. Он сходил в институт, отсидел там все положенные пары, стараясь не думать о запретном, но, когда вернулся, желание увидеть Аллена стало непереносимым. Под вечер он не выдержал и, кляня себя за слабоволие, занял пост у окна, за что был вознагражден стимулирующей воображение картиной. Аллен выбрал именно этот момент, чтобы развязать обмотанное вокруг худеньких бедер полотенце и потянуться к одежде, висящей на спинке кровати. У Канды пересохло во рту, когда он увидел плавный изгиб позвоночника, хрупко прослеживавшегося под бледной кожей, влажной после душа. Перед глазами мелькнула картинка: Аллен стоит у стены, прогнувшись в спине и широко расставив ноги. От мимолетной мысли в паху стало горячо, и Канда с тихим проклятием оторвался от созерцания, чтобы успокоиться. Когда чудное виденье немного поблекло в затуманенном разуме, он снова взял бинокль. Аллен успел надеть штаны и теперь, голый по пояс, полулежал на кровати с книжкой, параллельно чтению уплетая какую-то гадость вроде чипсов из яркого пакета. Это выглядело настолько уютно и по-домашнему, что Канду снова накрыло. Теперь его мысли перекинулись на то, что он жутко хотел бы жить не один. Представив, что мог бы лежать рядом с Алленом (собственнически обнимая за талию; Аллен бы делал вид, что вырывается, но на самом деле был бы доволен таким раскладом), Канда охнул от досады. Одиночество внезапно потеряло привлекательность, обернувшись цветастым самообманом в духе "мне и так хорошо", за которым крылось неумение ладить с окружающими. Дела, видно, совсем плохи, если незнакомый мальчишка вызывает такие чувства. Все, что было здесь и сейчас у Канды - этот дурацкий бинокль и возможность наблюдать за объектом воздыханий. А чтобы хоть как-то приблизиться к сбыче мечты идиота, надо было что‐то предпринять: например, познакомиться с Алленом. Разумеется, в первые месяца три, если не больше, ни о какой романтично разделенной постели речи идти не могло. И вообще - не факт, что до нее вообще дошло бы. Мудрость поколений, впитанная еще в детстве на подсознательном уровне, подсказывала, что мальчиков с мальчиками в ряде случаев сложно заставить спать вместе. Мучимый вопросом "надо ли оно мне?", Канда пошел на кухню лечить смятенную душу бутербродами с колбасой и сыром, если тот еще оставался. Из своего эротического опыта он помнил, что от молодых девушек воняло дешевыми резко-цветочными духами, а от женщин постарше несло тяжелой сладостью дорогих. Некоторые дамы очень переживали из‐за размазавшегося в пылу страсти макияжа, другие о нем забывали, но растекшаяся косметика не украшала ни тех, ни других. Отдельной темой было кружевное белье, с которым ни в коем разе нельзя было обращаться грубо. Маленькие крючочки следовало расстегивать с нежностью и осторожностью; если же с этим возникала заминка, то ругаться в голос не позволялось, только тихо-тихо себе под нос... Иначе говоря, Канде категорически не нравилось заниматься сексом с девушками. Он пробовал, но разочаровался и забросил это гиблое дело, сочтя себя асексуалом и успокоившись на том. Но Аллен... Лет через пять из этого нескладного подростка наверняка должен был вырасти симпатичный молодой мужчина, который бы точно (скорее всего) Канду не заводил. Но пока ослепительная юность действовала на того гипнотически. Жуя слегка зачерствевший хлеб, Канда снова поднес бинокль к глазам, чувствуя себя извращенцем, идиотом и (немножко) педофилом в одном флаконе. Аллен все еще лежал на кровати, но что‐то казалось странным в привычной обстановке. Тень в зеркале. В зеркальной дверце шкафа отражалось непонятное темное пятно, которому неоткуда было взяться. Пожалуй, несмотря на смутную интуитивную тревогу, Канда все же подыскал бы ему логическое объяснение... Если бы оно не шевельнулось. Канда резко опустил руку с биноклем, уставившись на окно Алленовой квартиры, будто мог с такого расстояния что‐то разглядеть. Потом он снова посмотрел сквозь окуляры. Тени не было. - Глючит, - сделал закономерный вывод Канда, но ему было неспокойно. За следующие несколько дней Канда, который стал прицельно высматривать паранормальное, сделал вывод, что что‐то нехорошее в Алленовом жилище и впрямь водилось. В отсутствие хозяина оно проявляло себя редко, а вот когда он приходил, начинались странности. И чем дальше, тем больше они усиливались: то сами по себе падали вещи, то невесть откуда брался сквозняк, треплющий страницы открытых книг, то в углах появлялись неясные дымчатые тени, видимые исключительно боковым зрением и проопадающие, если глянуть прямо на них. Какая‐то тварь (может, и не одна) жила совсем рядом с Алленом, в той же квартире, и он это замечал. С наступлением сумерек он явно начинал нервничать. И спал с включенным светом, что ни капли не помогало. А еще почему‐то перестал ходить по квартире в одном полотенце и теперь надевал халат, выйдя из ванной. Стеснялся нечистой силы? Канда задавался вопросом, может ли эта дрянь причинить Аллену вред. По всему выходило, что может. Даже если не физический: подростковая психика слишком уязвима. Впрочем, у кого не съедет крыша, когда в доме творится откровенная чертовщина? Канде хотелось помочь, но он понятия не имел как. На его взгляд, наилучшим выходом для Аллена было бы переехать, но тогда некий сталкер-любитель потерял бы возможность следить за его жизнью... Однако, понаблюдав за ситуацией еще некоторое время, Канда подавил свой эгоизм. Неведомая потусторонщина набирала обороты, а становиться свидетелем Алленова самоубийства на нервной почве он не собирался. Вот только как убедить Аллена послушаться? И есть ли тому куда идти? Канда предложил бы собственное обиталище: после стольких часов подглядывания ему казалось, что он знает Аллена, как если бы тот был его близким знакомым. Однако в обратную сторону это не работало. Канда решил написать письмо. Это оказалось жутко сложно. Он промучился пару часов, тщась измыслить верные речевые обороты и понимая, что слова настроены против него. Единственная фраза, которая была более-менее нормальной, звучала как угроза: "Тебе надо переехать, пока не поздно". Ничего лучше Канда не придумал. Поэтому он распечатал изречение на принтере, а потом, вычислив по окнам квартиру Аллена, бросил в почтовый ящик. Получив послание, Аллен ожидаемо испугался еще больше. Канда начал жалеть о своем поступке, видя, как переживает его "объект". Когда начало темнеть, Аллен, кажется, и вовсе ударился в панику. Почуяв это, паранормальность активизировалась с попросту неприличной интенсивностью. Аллен сидел на кровати, вжавшись в стену, и Канде было его ужасно жалко. Но что он мог? Он отложил бинокль и задумался. А потом посмотрел на дом напротив и вдруг понял, что в нужных окнах погас свет. Не думая, что делает, Канда метнулся в прихожую и, обувшись и по пути надевая куртку, рванул во двор, где оказался почти одновременно с выбежавшим на улицу в пижаме Алленом. Они уставились друг на друга и молчали минут пять. А потом Аллен сказал: - Ты тот маньяк с биноклем, да? Этого Канда никак не ожидал. - Я тебя заметил два дня назад, - обвиняюще-истеричным тоном продолжил Аллен. - Ты там что, дрочишь на меня, извращенец? - Ты себя в зеркало видел? На что там дрочить? - машинально огрызнулся Канда. Происходящее было одной сплошной нелепостью. Он заметил, что Аллена трясло. Может, от прохлады весенней ночи, но вероятнее, от постепенно угасающего ужаса, пережитого только что в квартире. - Пошли ко мне, - сказал Канда. - Я? К психу, который за мной следил? - Дело твое, можешь вернуться к себе и к той хрени. У тебя с собой ни денег, ни мобильника, если, конечно, ты обычно не носишь их в трусах. Аллен напряженно думал, но положение было безвыходным. Он с надеждой смотрел по сторонам и на свои ноги (в дурацких синих носках и тапочках), будто там могло быть решение проблемы. - Имей в виду, попробуешь ко мне полезть - буду орать и драться, - буркнул он, сдаваясь. Канда ухмыльнулся, маскируя под ухмылку улыбку. Свежий ветер трепал его небрежно завязанные в хвост волосы. - Идем, мелочь. Он взял Аллена за руку и повел за собой. Первый шаг в установлении отношений был сделан. Какими будут последующие - только небу известно, но Канда уж постарается своего не упустить: нельзя быть в одиночестве в такую хорошую весну. Как, впрочем, и в любое другое время года.