Дерьмовый же у тебя почерк

Тони точно не помнил, когда неаккуратная, написанная будто бы ребенком, только что научившимся писать, без особого глубокого смысла фраза появилась в районе его запястья. Не понимал он и причины ее появления, и ее значения. Ему не раз доводилось слышать это: люди часто говорили что-то такое перед смертью, которую Старку, к сожалению, не раз доводилось видеть. В какой-то момент он даже начал думать, что это просто татуировка, но при детальном рассмотрении было ясно, что свести ее вряд ли получится. И Тони жил с ней. С этой корявой и, по его мнению, глуповатой надписью на запястье. Она не болела, не жглась, не вспыхивала временами. Она просто была. Не блекла и не становилась выразительнее. Она определенно не радовала глаз, заставляя скрывать себя под браслетами и длинными рукавами рубашек. Но однажды она исчезла. И, кажется, какая-то важная часть Старка вместе с ней.

***

Они исчезали. Рассыпались за пару секунд и развевались на ветру. Все это проходило так быстро, но, почему-то, его не покидало ощущение, будто все это он видит в замедленной съемке. Сердце стучало в висках. Он не боялся смерти, нет. То, что пугало его... — Мне что-то нехорошо... Боль, подобно жестоким лозам, оплетает ветвями его сердце, сжимает, пускает шипы. Тони боится повернуться, боится увидеть то, что происходит с Питером, боится... потерять его. Запястье, почему-то, жжет, а мир сужается до двух еще оставшихся людей. Внезапная тишина давит, будто насмехаясь, волнами наплывает, перекрывая все звуки. Не слышно даже собственного дыхания. Виски взмокли, но все же он находит в себе силы обернуться в сторону Питера. — В-все хорошо... Голос предательски дрожит, а глаза медленно, но верно, застилает мутная пелена. Жжется. В груди, в глазах, в районе запястья. — Я ведь не умру? Мистер Старк, пожалуйста... Мальчишка, уже не способный даже нормально стоять, падает, подхватываемый тут же подбежавшим Тони. Он плачет, цепляется за него, дрожит. Легкий. Старк почти не ощущает веса на своих руках. Это пугает, но все, что он может — лишь сильнее прижимать к себе мальчишку, проклиная себя, Таноса и этот мир. — Я... Питер плачет. Так, как не плакал, возможно, никогда в жизни, ведь только сейчас ему по-настоящему страшно. Дрожь, исходящая, скорее всего, откуда-то изнутри него, передается дальше, к Тони. Страх закрадывается в душу, накрывает его с головой, и, надеясь хоть как-то сбежать от него, он зажмуривает глаза. «Я не хочу умирать... пожалуйста... не хочу...» — Я не хочу умирать... Мальчик уже не просто плачет — рыдает. Навзрыд, хватаясь за оставшегося живого человека как за последнюю надежду. Силы оставляют его, и вот он уже не чувствует своих ног. Паркер кричит. Говорит что-то еще. Кажется, извиняется. И, наконец, исчезает полностью, оставаясь лишь тут же развеявшимся пеплом. А Тони не может произнести ни звука. Мир в одно мгновение потускнел, утратил краски, а вместе с ними, кажется, и весь свой смысл. Вина застилает глаза, но то, что мучает его сильнее — это боль утраты. Губы дрожат, а из горла так и рвется крик. «Я не хочу умирать...» И он кричит, сжимая кулами, будто пытаясь удержать хотя бы ничтожную часть того, чем стал Питер. Горло болит, будто что-то пытается разорвать его изнутри, но он уже не обращает на это внимание. То, что бескоит — его сердце. Оно разрывается, разнося боль по всему организму, так сильно, что хочется вытащить его, лишь бы больше не чувствовать все это. Он утратил его. То, что беспокоило его, то, что он, пусть и неосознанно, всегда искал, и то, что он, обретя, потерял.

***

Песок забивается в легкие, пачкает лицо, мешает дышать. Но из пересохшего горла доносятся только болезненные хрипы, а Старк даже не пытается откашляться. Он смотрит на свое запястье — место, где еще недавно красовалась глупая, по его мнению, надпись. Некрасивая, неэстетичная, корявая. Та, что он всегда прятал под одеждой, та, что он никогда никому не решался показать. Он не знал, как долго уже пролежал так: на земле, свернувшись калачиком и плача. Должно быть довольно долго, раз боль, все еще сжигающая его изнутри, чуть стихла. «Я не хочу умирать». Фраза, эхом звучащая в голове, что еще совсем недавно красовалась на его запястье. Сейчас Тони отдал бы все, что мог: деньги, жизнь кого угодно, свою душу — лишь бы она вернулась обратно. Лишь бы неаккуратные черные полосы снова заставляли прятать себя под одеждой. Лишь бы тот, кто стал ее причиной, был жив. «Иронично». Откашливается, чуть привстает, сжимая ладонь на груди, и смотрит в грязно-темное небо Титана. Ненавидит, презирает, но не может удержать себя от колкости. — Дерьмовый же у тебя почерк, Питер.