Привязаться

Гриммджо неотёсанный, грубый, словно камень с острыми краями, отломившийся от скалы. Чистая сила, сметающая всё на своём пути, не знающая полумер. Их одержимость друг другом — чувствами назвать это язык не поворачивается — тоже безумная, больше яростная, чем страстная. Секс — вечная драка: за доминирование, за то, кто оставит друг другу больше отметин, царапин, укусов. Шею и плечи Ичиго давно покрывают следы зубов — старые не успевают зажить до появления новых. Если объятия — то на грани сломанных костей. Если наслаждение, то перемешанное с болью. Гриммджо трахается, как дикий зверь, как ураган, не оставляющий после себя живого места. Прижимает к постели, сдавливая, словно в тисках, толкается в него всё быстрее с каждой секундой, хотя и так, кажется, вдохнуть некогда, оставляет Ичиго на память цепочки шрамов не хуже, чем после жестоких сражений. Иногда даже непонятно, где заканчивается сражение и начинается страсть. Кажется, так всё и закрутилось — они в очередной раз поцапались, Гриммджо в пылу схватки впечатал его в стену, а потом вдруг на миг замер и вместо очередного удара набросился с поцелуем. Но Ичиго эта дикость нравится, а Гриммджо нравится, что отвечают ему с не меньшей силой и злостью, что и его губы кровоточат после поцелуев-укусов, а спина покрывается синяками и царапинами. На пике, перед тем, как кончить, он всегда глухо рычит и сжимает руки ещё сильнее — удивительно, как тело Ичиго не ломается под его напором. Потом Гриммджо с резким выдохом откатывается в сторону и прикрывает глаза, в которых наконец немного остывает — но не угасает — безумное пламя. Ичиго тяжело дышит и осторожно пробует пошевелиться, чтобы понять, где появятся новые синяки. Пока что не удаётся: мешает ещё не утихшее головокружение и одолевшая после оргазма приятная тяжесть. Гриммджо через пару минут поднимается, неизвестно зачем подбирает с пола и натягивает джинсы и подходит к окну, замерев на фоне ночного Токио. Где-то далеко внизу слышны гудки машин, грохот поездов и голоса людей, но здесь, в маленькой квартире на верхнем этаже гораздо громче их разгорячённое дыхание. Ичиго перекатывается на бок и, подперев голову рукой, скользит взглядом по мускулистому, поджарому телу Гриммджо — даже всё ещё несколько режущая глаз дыра не портит впечатления. Его плечи мерно поднимаются и опускаются в такт глубоким вдохам, и Ичиго кажется, что сейчас Гриммджо выглядит поспокойнее обычного, словно вся его ярость выплеснулась и новая ещё не успела прийти на её место и снова затуманить сознание. Ичиго встаёт, тоже напяливает попавшиеся под руку шмотки и подходит к нему, искоса заглядывая в лицо. Гриммджо упирается лбом в стекло, закрыв глаза, и кажется вдруг до ужаса похожим на обычного человека. Ичиго нерешительно протягивает руку и касается лопаток кончиками пальцев, осторожно поглаживая. Гриммджо дёргается, как от удара током, и отступает от него на полшага. — Не надо, Куросаки, — пытается вроде звучать грубовато, но выходит хрипло и растерянно. Ичиго в недоумении обхватывает его лицо, заглядывая в нехотя распахнувшиеся глаза. Что в них — не прочтёшь. — Ты чего? — бормочет он и тянется было поцеловать, но Гриммджо дёрганым движением отпихивает. — Сказал же — не надо. — Я не понимаю, в чём проблема, — хмурится Ичиго. Гриммджо как-то сердито, но в то же время беспомощно косится на него и наконец выпаливает: — Вы, люди, любите всё усложнять. Я не хочу усложнять… то, что у нас происходит. Ичиго недоверчиво прищуривается. — То есть оттрахать меня до потери пульса ты можешь, а коснуться потом — нет? Гриммджо, ты, никак, боишься? — Что за бред… — Боишься признать, что мы сблизились не только на поле боя или в постели. — Мне другого сближения и не надо! — рычит Гриммджо ему в лицо. — Ты хороший соперник. Трахаешься ещё лучше. Но если тебе нежностей захотелось, Куросаки… Блять. Не со мной. Порывистыми движениями он натягивает футболку, — футболку, между прочим, Ичиго, но, наверное, он не замечает этого — почти выбегает за дверь и оглушительно хлопает ею. Ичиго устало проводит рукой по лицу и садится прямо на пол у окна. Может, этого следовало ожидать — сколько могут протянуть отношения, построенные на ненависти и странной зависимости, пусть и с долей уважения? С тем, чья душа давно искорёжена? К чёрту Гриммджо, говорит себе Ичиго, отмахиваясь от ощущения разъедающей пустоты внутри. К чёрту этот шумный и назойливый город. На недельку можно съездить в родной Каракура, а потом вернуться — всё-таки универ никто не отменял — отдохнувшим и с прояснившейся головой. Сейчас в этой квартире, где, кажется, в воздухе ещё стоит запах Гриммджо, он задыхается. Гриммджо вытягивает из него слишком много сил. Иногда взамен достаётся не меньше. Иногда — жалкие крупицы. Непредсказуемо и нестабильно, как и сам Гриммджо, как будто слепленный из нервов и импульсов, из оголённых искрящихся проводов. Смертельно опасных и совершенно чуждых нежности и подобным глупостям. Гриммджо прав — такому нет места в их связи, причудливой, но в то же время прямолинейно простой, без излишеств. Вещи он, пожалуй, соберёт завтра — сейчас даже встать лень. Ичиго прислоняется к стенке и прикрывает глаза, позволяя измученному сознанию ненадолго отключиться. Физическая боль всё еще чувствуется, но душевная затуманивается и притупляется, пока он всё сильнее погружается в сон. Ему снится — проклятое подсознание — пантера, с хищным взглядом и острыми когтями, но когда он протягивает руку, то зверь подставляет голову, позволяя приласкать себя, почесать за ухом, и Ичиго даже во сне ругает себя за эти идиотские фантазии. Зверя не приручить так просто. Его будит новый хлопок двери — тише, чем предыдущий, но всё равно доходящий до дремлющего мозга пистолетным выстрелом. Ичиго ошалело моргает, с трудом поднимается, протирая глаза, и натыкается взглядом на застывшего посреди комнаты Гриммджо. Ичиго приближается к нему. Гриммджо молчит, чуть шатается и смотрит на него слегка расфокусированно — должно быть, выпил. Ичиго скрещивает руки на груди и с полминуты они играют в молчаливые гляделки. — Я вернулся, — наконец объявляет Гриммджо нетвёрдым голосом. — Я вижу, — Ичиго поднимает бровь. Прежде чем успевает остановить себя, с губ само срывается: — Зачем? Гриммджо смотрит на него широко раскрытыми глазами, недовольно и будто даже укоризненно. Вздыхает и отворачивается: — Не знаю. Ичиго качает головой и отходит от него. Гриммджо ничего не делает без причины. Если захочет и сумеет сформулировать мысль, скажет. Гриммджо тащится за ним по пятам в комнату, продолжая покачиваться. — Твою мать, Куросаки, почему у нас всё так сложно? — Это ты меня спрашиваешь? — не выдерживает Ичиго, и Гриммджо на секунду закрывает лицо ладонями и глухо выдавливает ещё какие-то ругательства. — Так почему вернулся? — Некуда было больше идти, — бурчит Гриммджо, и Ичиго вдруг замечает, что у него едва заметно подрагивают руки. — Херня. Ты мог пойти куда угодно. — Но пришёл сюда, — разводит руками Гриммджо и с натянутой улыбкой плюхается на диван. Ичиго начинает понимать, что он пытается сказать, но услышать это от самого Гриммджо, наверное, даже важнее, чем понять. — А если я снова «нежностей» захочу? — дразнит он, оглядываясь через плечо, и Гриммджо глухо рычит. — Переживу. Постараюсь. — Да скажи уже. — Что сказать? — То, что ты пытаешься выдавить из себя последние минут пять. — Я привязался к тебе! — орёт Гриммджо, вскакивая на ноги. — Это ты услышать хочешь? Я привязался к тебе, Куросаки! И мне всё ещё не хочется ничего усложнять, но если ты не можешь без романтики, то что, блять, с тобой поделаешь? Ичиго чуть не начинает смеяться, но всё же сдерживается и ограничивается улыбкой. — Я к тебе тоже привязался, Гриммджо. Рад, что ты вернулся. Гриммджо шумно вздыхает, подходит, будто собираясь сказать что-то ещё, но вместо этого срывающимся голосом кричит Ичиго прямо в лицо: — Привязался! — и смотрит так, будто и хотел бы убить, но не может. Гриммджо зол, пьян, и край его футболки задирается, обнажая торс, и Ичиго тоже вдруг заводится: хватает Гриммджо за руку и решительно тащит к кровати. Тот почти даже не упирается, то ли от удивления, то ли от чего ещё, а Ичиго грубо толкает его, заставляя лечь на спину, срывает с себя футболку и наваливается на него всем телом, вновь целуя до крови не успевшие зажить губы, и вжимает в матрас дёргающееся тело. Гриммджо под ним хрипло дышит, бьётся в неубедительном сопротивлении, тянет Ичиго на себя, ещё ближе, и в его глазах вновь играет знакомый сумасшедший огонь. Ичиго трахает его так, что обычно довольно тихий во время секса Гриммджо чуть ли не кричит, ругается сквозь зубы, временами переходя на испанский, и их обоих трясёт, но сбавить обороты хоть немного совершенно невозможно. Гриммджо кончает первым — снова неслыханно — и обмякает. Ичиго с рычанием продолжает вколачиваться в него, пока и его не накрывает разрядка. Он остаётся лежать сверху, придавливая Гриммджо своим телом, а тот откидывает назад голову с блаженным выражением лица и только что не облизывается от удовольствия. — Ебануться. Не знал, что ты так можешь, Куросаки. — Пора бы уже перестать недооценивать меня, — усмехается Ичиго и накрывает губы Гриммджо поцелуем — на этот раз не яростным, неспешным, спокойным и глубоким, и Гриммджо подстраивается под этот непривычный для них ритм, и ощущается вдруг всё намного сильнее, чем в порыве разрушительной страсти — голова не в тумане, и времени достаточно, чтобы прочувствовать каждое движение друг друга. Он отрывается от губ Гриммджо, и они сталкиваются лбами и взглядами. — Не так и плохо, а? — шепчет Ичиго, и Гриммджо поднимает руку, неуверенно касаясь его щеки. — Может быть. — Хочу кофе, — вдруг вырывается у Ичиго. — Ты будешь? — выпутываясь из рук и ног Гриммджо, поднимается, но тот лениво перехватывает его за руку. — В два часа ночи? — Так да или нет? — …Да. Ичиго фыркает, отцепляет его пальцы, одевается — как они каждый раз умудряются зашвырнуть вещи в другой конец комнаты? — и идёт на кухню ставить чайник, стараясь не улыбаться слишком широко. Пока вода закипает, он невидящим взглядом смотрит куда-то в окно и за него, далеко, за пределы человеческого восприятия. Из лёгкого транса вырывает звук шагов. Гриммджо подходит со спины, пару секунд переминается с ноги на ногу и — Ичиго едва подавляет удивлённый вздох — обнимает его за талию, прижимается грудью к спине, и его руки держат крепко, но не болезненно. Ичиго накрывает их своими, переплетая их пальцы, и теперь уже Гриммджо прерывисто вздыхает над ухом. — Это значит, что ты согласен на романтику? — уточняет Ичиго, откидывая голову Гриммджо на плечо, и получает в ответ слегка раздражённый и смущённый взгляд. — А что мне ещё остаётся? — наконец бормочет он, целуя шею Ичиго, и тот прекрасно слышит нотки удовлетворения в его голосе, каким бы возмущённым он ни пытался казаться. — Угораздило же… — Привязаться? — Привязаться, — кивает Гриммджо. Чайник начинает свистеть, но объятия не размыкаются, и у Ичиго нет ни малейшего желания противиться. — Нас обоих угораздило, Гриммджо.