В ожидании дембеля

      "Скоро дембель... Скоро дембель..." - радостно орет из наушников, пока ковыряюсь в почтовом ящике, фильтрую корреспонденцию на ту, которую стоит оплатить, и ту, которую скидываю соседям, вдруг им нужнее. За плотным листом рекламки вижу угол красного конверта, и по спине пробегает пот, а дыхание словно замирает, чтобы в следующую секунду участиться вновь.       Снова письмо. Очередное. Такое же, как и десятки перед ним, не несущее в себе никакой важной информации, но заставляющее изрядно напрячься. Особенно приписка в конце, что-то из разряда: "Сегодня ездили на стрельбы, я единственный попал по мишени прямо в десятку. Ты же мной гордишься?" Или: "По рукопашному бою у меня отлично, могу свернуть шею как профессионал. Жди, скоро приеду". И это смайликоебство в конце, от которого порядком тошнит.       Выдернув наушник, поднимаюсь на этаж, открываю дверь и без сил падаю за стол в кухне.       Уже весна. Такая же теплая, как год назад. Такая же нервная, выматывающая, резкая на события.       Устал. От студентов-раздолбаев, которые думают, что вливать им в уши экономику - мечта всей моей жизни. От маленькой зарплаты. От недотраха. От предков-параноиков. От чертового Скворцова и его писем. Особенно от них. От угроз, в которых читаю скрытый подтекст, которого там быть не может.       Неаккуратно рву конверт, заглядывая внутрь, и только убедившись, что там не заложена взрывчатка, достаю письмо. Мятый, слегка замазанный одинарный лист, исписанный наполовину, словно еще хранит энергетику хозяина, и она незримо передается мне, оставаясь дрожью на кончиках пальцев.       "Дорогой Артур (Здесь уже машинально у меня перекашивает рожу). Это последнее письмо, которое ты прочитаешь (В грудной клетке сжалось сердце. Сам себя обматерив, слишком близко все восприняв. Стал читать быстрее, чтобы уже покончить со всем этим). Потому что уже пакую вещи домой. Ты же рад?.. Ты же ждешь меня? (Смайлики, смайлики, до жопы много смайлов, целующие, злые, улыбающиеся! Лист мнется в руке, хочется его порвать, а еще лучше сжечь, вместе с тем, кто его написал) И, как я и обещал, первым делом приеду повидаться с тобой. (Бьюсь головой о стену, сминаю в руках бумагу и тихо поскуливаю. Не потому что страшно, а потому что ситуация настолько бредовая, аж становится не по себе. Сбрендивший ученик мечтает наказать учителя. От этих мыслей снова бросает в жар. Растягиваю ворот темной водолазки, скидываю пиджак и дочитываю остаток)       А еще сегодня на учениях уложил бойца в два счета. Знаешь, как приятно ощущать силу над тем, кто, лежа под тобой, даже не может пошевелиться?.. (Это многоточие разжижает мысли, они сами собой выстраиваются в безумные цепи, за которые становится стыдно) Ну ладно, до встречи. Жди)"       После первого такого письма я задушил в себе желание сбежать ближайшим поездом куда-нибудь в ПТУ на окраине страны. Не дело это - от своих учеников бегать. Да и вообще, кто он такой, чтобы мне угрожать? Двоечник, которому лень подготовиться к экзамену?       Убрав письмо в шкаф к пачке таких же, оставленных мною исключительно как компромат на этого маньяка, плетусь в душ смывать дневную усталость и эмоции этого города.       Есть не хочется, пить тоже. Скитаюсь из угла в угол, в ожидании сам не знаю чего. Неизвестность затягивает в пучину уныния. И еще... какой-то частью мозга я признаю, что несколько эротических снов доводили меня до эрекции, это было неожиданно, сумбурно, слишком откровенно... Чертов Скворцов!       Призрак из прошлой жизни, не иначе. Прижавшись к спинке дивана, разглядываю стену перед собой и черный спящий экран телевизора. Сумерки мягко обволакивают комнату, успокаивая.       Давно это было. Еще в N-ске, где довелось провести юность. Я тогда... нет, тогда это был не я. Точнее, кто-то другой, с кем я бы не хотел больше встречаться. Сейчас о моем бешеном прошлом напоминает только вязь татуировки от запястья до локтя, которую так и не захотел свести, и маленький шрам на мочке уха от некогда сделанного "тоннеля". И не узнаешь в строгом преподавателе взбесившегося на фоне развода родителей малолетку, который курил все, что растет, пил, что нальют, да и с кем спал - не всех вспомню. Девочки, мальчики... лица мелькали одно за другим, я жил, как в тумане, и каждым действием ходил по краю. Скворцов еще только учился курить, прячась за гаражами от предков, когда мы с пацанами уже телок в подъезде зажимали. С одного двора ведь. Только я на шесть лет его старше. И надо было ему перевестись именно в наш ВУЗ. Учился бы в своем городе, но нет же, надо было именно в мой, в мою группу, на мои лекции! И узнал же меня, гад, тогда, в коридоре, вылупился и заржал, когда понял, кто перед ним, а я как в кошмар прошлого окунулся, хотя и не пересекались мы с ним, только лицо его помню и мать знаю. И началось: ухмылки эти, вроде бы ничего не значащие подколки - выбесил, одним словом. Или наглостью своей, или тем, что знал меня прежнего, но предмет мой он завалил. Сам. Я не помогал, но когда дело дошло ему подсобить и с ректором уладить, я заднюю включил и ни в какую. А там как раз призыв, недобор... Но ничего, ему даже полезно.       Звонок в дверь ударил не только по перепонкам, но и по нервам. Поежившись и натянув рукава толстовки ниже, передергивая плечами словно от холода, хотя, наоборот, в жар бросило, поплелся открывать.       Сразу мысль: опять кого-то затопил. И следом, буквально пройдясь по ней сверху: а письмо-то в дороге могло быть и неделю...       Я щелкаю замком, открывая, потом, осознав перспективу возможного, собираюсь его закрыть, но...       - Привет, - распахнув дверь, пьяно лыбится, с сумкой наперевес, обвешанный дембельской дрянью и пафосными лентами, в форме такой повзрослевший, вытянувшийся, складный, не то что год назад. С трудом узнаю в молодом мужчине вечно сонного и спящего на моих парах подростка. Изменился. К лучшему.       - Тебе чего? - Складываю руки на груди, принимая расслабленную позу и как бы оглядываюсь назад, вдруг он подумает, что у меня кто-то есть, и тихо свалит - мне еще разборок с ним не хватало.       - Ты покраснел, - говорит не в тему, кидая свою сумку мимо меня в коридор и делая шаг вперед.       - Болею, - вру напропалую, признавая, что меня ломать начало похуже чем при гриппе: в жар, озноб и слабость по плечам, а еще это давящее чувство в груди, которое сбивает с толку, медленно стекая по диафрагме, расползается по всему торсу. - Повторю. Тебе чего? Если узнать расписание, то через деканат, я ваш поток не веду, насчет дополнительных занятий - тоже не ко мне... - Пока я собираю все, что приходит в голову, он медленно теряет улыбку, все чаще смотрит мне за спину, словно ждет кого-то, и чем серьезнее становится его взгляд, тем больше трясутся мои колени.       - Антон? - привлекаю его внимание. - Ты переотмечал, что ли? Иди домой, мне некогда с тобой возиться.       - Знаешь, - рассуждает негромко, то сжимая, то разжимая кулаки, я плавно опускаю руки и готовлюсь к удару, слишком он напряжен и блеск в его глазах из безобидно-пьяного переходит в маньячно-кровожадный, - я тебя и раньше видел и пьяным, и обдолбанным, и в драке, и даже иногда трезвым, но в тот раз ты превзошел сам себя, - усмехается как-то сломленно и делает шаг вперед, меня назад откидывает, и поздно доходит, что бежать в замкнутом пространстве некуда. - Не помнишь?       - Я тебя вообще не понял, - отойдя еще немного, останавливаюсь, не желая сдаваться так скоро, и ему хватает пары шагов, чтобы встать вплотную, буквально лицом к лицу, не уступая мне в росте ни сантиметра, только плечами шире.       - Осень. Мороз под двадцать, снег валит, на улице ни души. И ты, - говорит так, будто отчитывает, и мне хочется опустить глаза, отвернуться, но упрямство берет верх, - распластанный по стене за домом, расстегнутый до голого торса, со спущенными штанами, трахающий в рот какого-то гопаря и не замечающий ничего вокруг, кроме своего удовольствия.       - И? - А вот теперь он меня разозлил! И нет, мне не стыдно, это, мать его, мое прошлое, и посторонним там нет места. Тем более ему. Чего он ждал? Извинений? Раскаяния?! Не на того напал.       Трясет уже не от нервов, а от хлынувшего в кровь адреналина, от обиды и ревности, что он знает обо мне то, чего знать был не должен. Да, я иногда сплю... спал с мужчинами, и кого это должно волновать?! Какая вообще разница, с кем сплю я?!       - Расклеишь плакаты по универу? Расскажешь друзьям? - теперь ухмылка переходит ко мне, впрочем, как и его взвинченное состояние. - Дерзай, - наклонившись вперед почти к губам, шепчу не так, как хотел, без жесткости и упрека, а блядски провокационно, и мне его реакция до трясучки не понравилась, потому что он жадно втянул воздух носом и задышал чаще, чем даже я. - Мне плевать, - уже спокойнее, отступая еще на шаг, отвоевывая себе немного кислорода, - не впервой менять место дислокации.       - Ты поэтому уехал? - вопрос не в тему. Его пальцы, слишком жесткие, на моем запястье - причиняют боль, а взгляд, переполненный то ли сочувствием, то ли страхом - пилит последние нервы, и лучше бы бил.       - Тебя это не должно волновать.       - А если волнует?       - Плевать, - тяну руку, но без результата, бросаю на него злобный взгляд и как в броню попадаю. - И на тебя, и на твои вопросы, и на мнение тоже. Уяснил?       Он дольше минуты разглядывает мое перекошенное злостью лицо, считывает каждую эмоцию, особенно ту, в которой я его посылаю к чертовой матери. Мне минута его промедления кажется вечностью, кожа под его пальцами потеет, становится мало воздуха.       - Уяснил, - криво ухмыльнувшись, толкнув свободной рукой меня в грудь, припирает к стене, и пока я ловлю кайф от звездочек в глазах и секундной темноты, прижимается к моим губам, словно клеймя - без нежности и ласки, жестко кусая, втягивает в поцелуй, рукой сжав у меня на загривке волосы и оттянув назад до тех пор, чтобы я не смог пошевелиться, побоявшись свернуть шею, целует глубже, буквально душит, не давая сделать полный вдох.       Ладонями ему в грудь, скуля от боли, что тянется от шеи к пояснице и отдается в ногах, и тяжело стоять. Без результата. Не слышит. Целует самозабвенно, зажмурив глаза, заведя так и не выпущенную руку мне за спину, обнимает за поясницу, прижимая к себе. Когда чувствую, как затвердело все у него в штанах, вскрикиваю - от неожиданности, от страха, от стыда, от собственного возбуждения, которое не удается контролировать, и чем жестче действует он, тем все больше я перестаю быть собой и словно возвращаюсь в свое прошлое, вспоминая остроту тех ощущений и как после всего этого было плохо, когда кайф начинал отпускать и ты оставался один на один со своими мыслями.       - Больно? - шипит мне в губы, перепачканные нашей общей слюной, слизывая ее с нижней, прикусив напоследок.       - Псих. Утырок. Тебя посадят за домогательства, - хочется кричать, выгнать его ко всем чертям, вновь закрыться в своем выдуманном, но комфортном мире и... сдохнуть, потому что с той же силой меня тянет к нему обратно. Вероятно, он читает это по моим глазам, начинает улыбаться, стаскивая с меня домашние спортивки вместе с плавками, по-хозяйски обхватывает член, я дергаюсь, стараясь прекратить - не так, не сейчас, не в таком состоянии и не с ним! Но меня его силой снова бросает на стену, а горло сжимает настолько жесткая хватка, что приходится перестать двигаться и дышать через раз теми ничтожными дозами кислорода, которые он позволяет вдыхать.       - Это тебя надо было посадить, еще тогда! - резче водит ладонью, примерившись, демонстративно облизывает ладонь от кончиков пальцев до самого запястья и начинает скользить мягче, спускаясь к мошонке и сжимая ее, словно играя, когда забывается, и плохо скрывает, что ему это нравится.       - Что я тебе сделал? - хриплю, пытаясь освободиться, но радуюсь рано, он локтем прижимает меня назад, теперь к губам, снова целуя, а я и так дышать не могу, до удушья, давлюсь его поцелуем и начинаю кашлять.       - Что? - усмехается, оставив в покое перевозбужденный член, раздразнив меня до боли в паху. Заводит руку за спину, лаская поясницу под мокрой толстовкой, дразнит нежностью в то время, как глаза продолжают гореть, и его пальцы на своих ягодицах уже слабо чувствую, только то, что внутри все кипит, и вот-вот меня расплавит без возможности восстановиться. - Если бы я тебя тогда не увидел, такого наглого, охреневшего от собственной уверенности, зазнавшегося, решившего, что весь мир принадлежит только ему... - Прижавшись ко мне, утыкается лицом в шею, я вздрагиваю, тут же напрягаясь, пока его пальцы все настойчивее погружаются в меня, задевая туго сжатые мышцы. Сжимаю ягодицы, ему это только в кайф, власть надо мной почувствовал, и тут же наказывает шлепком за неподчинение. - Я тебя когда увидел, у меня голову снесло. И до сих пор не отпускает. Ты мне снишься.       - Извращенец...       - Я? - смеется громче, задевая губами кожу; я весь покрываюсь мурашками, и это тоже он чувствует. Ослабив хватку, держит только собой, задирая на животе одежду, царапая пресс. - Малыш, у тебя в заднице два моих пальца, ты течешь похлеще течной суки в период гона, и стояк такой, что можно гвозди забивать, и это я извращенец? - вытащив из меня пальцы, даже на сухую доставляя удовольствие, и приходится прикусить губу, чтобы не выдать, с каким сожалением мое тело отпускает их. Подхватив под бедро, подкидывает к себе на пояс, раскрывая меня еще больше, мнет ягодицы, член, яйца, глядя в глаза, пока у меня сами собой закрываются веки.       Руками ему в плечи, отталкивая, он снова смеется и тянется ко мне, теперь уже целуя медленнее, с мягким влажным звуком отстраняясь и тут же прижимаясь обратно. Ему приходится отвечать - слишком глубоко, настойчиво, самоуверенно... прям как я когда-то. Не сдержавшись, выдаю стон, он следом - рык, и сам, оттащив от стены к себе, отталкивает и делает шаг назад.       Замираю от предвкушения и легкой паники, липким холодным потом обливаюсь и хочется скулить, а еще прикрыться, спрятаться, исчезнуть, лишь бы не видеть, как он рассматривает мое тело, меня, дело рук своих, возбуждение, до которого довел сам, почти до сумасшествия.       Расстегивает китель, бросает на пол, я крепче вжимаюсь в стену и пятясь в сторону, но замираю, встретившись с его предупреждающим взглядом.       - У меня крышу сносит, когда вижу тебя с другими, - отворачиваюсь, не могу смотреть, как он раздевается, такой же мокрый, как я, загорелый, подтянутый, блестящий от пота. - Как ненормальный. Все пацаны на девок дрочат, а я на тебя.       - Псих, - шепотом, то ли боясь спугнуть, то ли не желая прервать откровений.       - Пусть так. Но это ты меня сделал таким! - Тянет мою кофту вверх, стаскивая через голову, льнет всем телом, ерзая по нему, обтираясь, ласкаясь, поняв, что от меня он ничего не добьется, а его натурально ломает от происходящего, даже становится за него страшно.       - Знаешь, о чем я мечтал этот год? - Мотаю головой, он целует меня в уголок губ, облизав щеку, и опускается на колени, придерживая меня за бедра. - Так же, как тот урод, стоять перед тобой на коленях, чтобы ты стонал от кайфа, но уже со мной.       Запрокинув голову, зажмуриваюсь, не могу больше видеть, слышать, чувствовать, но его теплое дыхание заставляет очнуться и вцепиться ему в плечи, оттаскивая, но бесполезно, даже когда ногтями царапаю кожу, впиваясь до ломоты в пальцах.       - Я хочу, - шепчет так провокационно пошло, целуя низ живота и лаская внутреннюю сторону бедра, щекой прижимаясь к члену, оставляя короткий поцелуй возле тазовой косточки.       Ластится лицом, тяжело дышит на головку, очертив ее кончиком языка, словно пробуя, сжимает губами, посасывая, и медленно втягивает член целиком в рот, доставая до горла.       Стонет.       Так, что у меня в ушах звенит, и все, что еще не сжалось от остроты ощущений, сжимается окончательно, размывая меня в потусторонней реальности, где нет ничего, кроме удовольствия, даже меня самого.       Сползаю по стене, он шлепком ставит меня обратно на ноги, начиная сосать жадно, забирая все глубже, царапая зубами плоть, натягивает сам себя, вцепившись в мои бедра и заставляя толкаться ему в рот, пока, заорав и выгнувшись до хруста в позвонках, кончаю ему прямо в горло, наполняя рот вязкой спермой под завязку.       Дыхание - к черту. Ноги не держат, и я, оттолкнув его от себя, все-таки падаю на пол, сжав колени и вцепившись в пах, потому что так хорошо, что даже больно. Смотрю на то, как он сплевывает сперму, тыльной стороной ладони вытирая губы, размазывая ее по лицу, делает только хуже, и я, наверно, спятил, но желание облизать его губы настолько сильное, что закрываю глаза, стараясь думать на отрешенные темы, но кроме его стоящего колом члена ни черта не вижу. Сглатываю. Выдыхаю слишком шумно, он прижимается к моим губам, робко целуя, словно стесняясь своей выходки, и почти сразу его накрывает по новой.       Роняет меня на пол лицом вниз, наваливается сверху. Запястья плотно сжаты над головой. Шлепает по ягодицам, заставляя встать на четвереньки, давит на поясницу, прогибая максимально. Я задом виляю, стараясь увернуться, но новая серия ударов разукрашивает ягодицы красным, а из меня выжимает стон боли, отвратительно прекрасной боли, возвращающей возбуждение, еще более острое.       Скребу ногтями пол, тянусь вперед, но он настойчиво тянет за бедра к себе, сминая, играясь, целуя все, что видит или уже не видит, как я, лаская без разбора спину, поясницу, ягодицы и между ними. Увлекшись и раздвинув их шире, языком проходясь между и ввинчиваясь в зад, не просто дразня, а натурально имея, и ему даже не важно - чем, он ловит кайф и тянет меня за собой на дно, забыв про мои руки и отпуская их.       Колени разъезжаются, спина ноет. Не выдержав, разворачиваюсь, и наотмашь бью его по лицу.       Улыбается.       Тащит меня за лодыжку на себя, теперь уже глядя глаза в глаза, и я жалею об этом почти сразу, потому что он тянется за поцелуем, а я уже не могу ему не отвечать, тянусь сам. Он, только почувствовав, что я сделал шаг навстречу, замирает, прислушивается, словно испугавшись, что все это взаправду, а мне уже плевать на все, хочу до изнеможения этого, хочу, чтобы все закончилось, подведя нас к логичному финалу.       Проскользив коленями, разводит мне ноги, закинув к себе на поясницу. Пристраивается к заднице и, отпустив губы и уставившись на меня сверху, начинает плавно проталкиваться внутрь, миллиметр за миллиметром, и да, черт возьми, его слюны и смазки, что проступила на головке члена, мало, но не настолько, чтобы отказаться от перспективы быть хорошенько оттраханным. Пугают собственные мысли. Пугает, как крепко обнимаю его за плечи. Тяну к себе, лишь бы не смотрел так, словно на восьмое чудо света. Не слышать его стонов и своего слишком шумного дыхания. Не чувствовать, как вдалбливается все сильнее, растягивая мышцы, и уже не хватает той первой, тянущей боли, которую разделили пополам.       Кусает за плечи, бессвязно шепчет на ухо какой-то бред, который не могу разобрать. Прогибает в спине, притягивая к себе, отстраняется, и я убить его готов, что забирает с собой тепло и защищенность. Распластав меня по полу, трахает во всю силу, ерзая коленями по линолеуму, закинув мои ноги к себе на плечи, и тут уже я закрываю глаза, накрыв их ладонями, потому что слишком откровенно смотрит, как толкается в меня его член, слишком похабно облизывает губы, надрачивая мне, и, сбиваясь с ритма, подстраивается под меня. В какой-то момент останавливаясь, быстро водит по члену, собирая и расправляя нежную полупрозрачную кожицу, пока со всей дури сжимаю его изнутри, напрягаясь, и кончаю ему в ладонь, теряя рассудок, после того, как этот кретин, выскользнув, падает мне между ног, высасывая остатки спермы, и я словно кончаю еще раз, только теперь уже заорав через стон и вцепившись в его короткие жесткие темные волосы, чувствуя, как он спускает мне на бедро, задрожав всем телом и напрягшись до такой степени, что проступили вены на руках и шее.       Я молча курил на кухне, хотя обещал сам себе, что все, бросаю. Фильтр дрожал в пальцах, так же, как собственное сердце, словно не желая снова биться в привычном ритме.       Вопрос "Что теперь?" прочно врос в мысли и не давал сосредоточиться на чем-то ином.       Штаны неприятно липли к телу, сперма остывала на теле и собиралась корочкой, стягивая кожу везде, куда попала. Это не помогало отвлечься. Еще хуже помогал Антон, стоя в десяти сантиметрах от меня и молча глядя в спину, боясь сказать лишнее слово.       Ощущаю себя жалким. Ощущаю себя болезненным от самой жизни подростком, который в той подворотне искал любви и утешения, а находил только секс. Может быть, Скворцову нужен именно тот человек? И как ему объяснить, что он и я - разные люди, хотя и с одним лицом. И влюбленность быстро пройдет, а я... а я останусь.       - Злишься? - спрашивает спокойно, выждав время. Я почти самоуничтожился. Обнимает за пояс, не дожидаясь ответа, прижимается к плечу, оставляя горячий поцелуй. - Я не мог поступить иначе. - Звучит как оправдание, становится даже весело. Я, по сути, совратил пацана, а он еще и извиняется.       - Жалеешь? - первое, что приходит в голову, и прикусываю себе жало слишком поздно.       - Шутишь? - улыбается, кожей чувствую его улыбку. - Я об этом семь лет мечтал.       - Прям об этом? - поворачиваюсь к нему, он краснеет совсем слегка, но взгляд не отводит, наоборот, тянется за поцелуем, и мне не хочется его останавливать, разве что когда чувствую, что он снова заводится и запускает пальцы мне за ремень брюк.       - Ты должен понимать, что того, в кого ты по неосторожности влюбился, больше нет, - мягко отстраняю его и отхожу к раковине, жадно пью воду прямо из-под крана, фыркнув, заметив, что он сжимает свой член, разглядывая мою поясницу. - Кем я там вообще был? Гот вроде. Шмотки резанные, рожа накрашенная, во что там можно было влюбиться?       - Сам удивляюсь. Но я, наверно, тебя настоящего там видел. Мне показалось, тебе было плохо.       Ухмыляюсь невесело, даже зло по отношению к нему.       - Артур, я не знаю, что мне со всем этим делать, - идет ко мне, притесняя к раковине, и я ничего не могу с собой поделать, откидывая голову назад, подставляю ему шею.       Он не выше меня нисколько, только в плечах шире и крепче, хотя и младше, но с ним я готов поверить, что фраза "за каменной стеной" - не вымысел.       - А когда спермотоксикоз пройдет, ты что делать будешь?       - Восстановлюсь на учебе, закончу ВУЗ, разбогатею и буду тебя содержать, чтобы студенты на тебя не пялились.       - Серьезно? - начинаю смеяться, представляя себя в леопардовом халате и майке в облипку под надзором столь страшного тирана.       - Более чем. Уступи мне. Сдайся. Я же вижу, что тебе не наплевать.       - Я не хочу потом от всего этого болеть, и тебе не позволю.       - Все будет хорошо, - затыкает мой протест, подхватив под ягодицы и подняв над полом. Светится счастьем. Даже страшно. Что не смогу ответить тем же. Что все разрушу своим упрямством. Что разница в возрасте и интересах возьмет свое, и все полетит к чертовой матери, а я уже поверил, что оно, это незыблемое, почти невозможное счастье возможно. - Ты только по экономике меня подтяни.       - А то ты натянешь меня?       - Может быть... - Светится, он правда светится! - Очень даже может быть...