Когда же он свернул не туда?

Они снова уничтожают друг друга колкими привычными фразами, хотя можно бы уже и прекратить. Шестнадцать лет, как-никак, почти совсем выросли, почти нет этого яростного желания вцепиться пальцами и зубами в отвратительную тушу школьного врага и рвать её на части. По крайней мере, ссоры становятся куда более редким явлением чем раньше, но всё ещё имеют место быть. Если бы Кайла спросили, что они никак не могут поделить, он бы не нашелся, что ответить. Он бы ляпнул что угодно, лишь бы никто не догадался, что, возможно, эти конфликты по душе обоим. И так было всегда. — Захлопни пасть, жиртрест! Кайл сжимает кулаки и дёргает головой так, что наушник вылетает из уха. У него снова красные щёки и мечущийся тревожный взгляд. В какой-то мере он красивый. Картман тяжело дышит и резко вбивает ладонь в стену возле его головы: — Да, я жирный, у тебя с этим проблемы? Кайл толкает его в грудь, поднимает упавшую куртку и уходит. Кайл раздувает ноздри от гнева и кусает губы: он проклинает себя за этот побег, за то, что растерялся, дал поставить себя в тупик каким-то тупым вопросом. У него проблемы? У него? Это у Картмана они должны быть, если к своему выпускному вечеру он едва ли сможет надеть что-то кроме чёрного балахона! Это Картман должен каждый день стоять перед зеркалом, с ненавистью оглядывая свои складки на боках и животе! Это Картмана должно заботить его здоровье и то, что он не может сдать норматив по физкультуре! Кайл останавливается на светофоре и выдыхает — он почти что пробежал полгорода. Так было и раньше несколько раз — Картман выбешивал за несколько секунд настолько, что находиться рядом с ним не было никакой возможности. Кайлу тогда казалось, что ещё мгновение, и он просто взорвётся. Кайлу кажется так и сейчас, хотя они уже далеко друг от друга. Кайл настолько зол, что не может избавиться от ощущения, что это мерзкое толстое существо всё ещё рядом, скользит рукавом по его уху случайно, упираясь рукой в стену, и смотрит в глаза — зло, дерзко и безумно. У Картмана очень тяжелый взгляд. Кайл сглатывает, снова и снова прокручивая это лицо и этот вопрос в своей голове, и не может дать самому себе точного ответа на него. Боже. Сердце ускоряется с каждой секундой, в груди холодеет, и Кайлу становится страшно. Это ведь ничего не значит. Иисусе. Кайл поспешно отводит взгляд, когда замечает, что рядом стоящая девушка удивленно рассматривает его красное лицо и, вероятно, решает, стоит ли спрашивать о его самочувствии. Он совершенно точно не в порядке, нет. Образ Картмана в этой его красной рубашке, обтягивающей мягкие мясистые телеса, его медленно вздымающаяся грудь, уверенная жёсткая рука и взгляд — больной как нерв, жадный и ненавидящий. Кайл перебегает дорогу, не дождавшись нужного сигнала, и ему в данный конкретный момент плевать, что случится. Это будет в любом случае лучше чем думать, какие у него вообще могут быть проблемы с тем, что Картман жирный. К тому же, думать об этом опасно, как выясняется. Кайл лихорадочно оглядывается, словно кто-то сзади может прочитать его мысли, может увидеть сомнение в омерзительности Картмана. Нет! Картман — чёртов урод и ублюдок, для которого нет ничего святого, его вообще нельзя рассматривать как нечто, способное быть привлекательным. Мысли путаются, Кайл бредёт домой, растирая горячие щёки ладонями. Он вспоминает все недавние ссоры, коих было не много — три за месяц, сущий пустяк — и обнаруживает, что всякий раз сердце уходило в пятки, головокружение сводило с ума, а мятное тяжелое дыхание Картмана он пытался смыть холодной водой. Кайл кидает рюкзак в коридоре и по-привычке разувается, снимая кроссовки аккуратно, а не как того хочется — зацепляя мыском пятку другой ноги. Он моет руки и смотрит в зеркало, чтобы убедиться, что он всё ещё чувствует себя самим собой. На него глядит худой рыжий подросток с горбинкой на носу и тонкими сухими губами. Кайл легко кивает ему и садится на край ванны, приводя дыхание в норму. Нет. Картман — это не то, что когда-либо будет волновать его. Скоро летние экзамены, нужно уделять всё время подготовке и не забывать о младшем брате, с которым приходится делать домашние задания иногда или гулять. Жиртрест пытается вклиниться в его жизнь, пытается нарушить привычный ход вещей, как и всегда, и Кайл не собирается идти у него на поводу. За ужином его совершенно отпускает, и он счастливо улыбается, переговариваясь с отцом и братом. Привычные овощи почему-то кажутся чрезвычайно вкусными, а рис и вовсе — пищей богов, и Кайл даже делает то, чего не делал лет пять как минимум: подходит к маме и обнимает её. Шейла делает вид, что жутко занята, вытирая мытые фрукты, но по её лицу видно, как ей приятно быть всё ещё важной для сына. Она слишком часто ещё посягает на его свободу в силу характера, и она знает, как это задевает его, ведь Кайл, чёрт возьми, уже взрослый и воспринимает заботу как попытки командовать им. — Ты у меня такой молодец, Кайл. Я тобой горжусь. И отец тоже. Кайл растягивает губы в довольной улыбке и трётся щекой о мягкое мамино плечо. Как же хорошо, когда в голову не лезут никакие тяжёлые, давящие мысли, способные утянуть в путаный лабиринт. — Пойду делать уроки. И проект ещё по искусству, — улыбается тепло и поднимается в свою комнату, где свежо и ветерок дует в открытое окно, вздымая края тетрадных листов. Он забывает даже закрыть дверь изнутри — так хорошо и свободно внутри, как будто только что выполз из какого-то железного куба с толстыми стенами, которые норовили раздавить его. Кайл снимает свитер и садится за уроки. Он легко вникает в новую тему по математике, но его начинают отвлекать постоянные уведомления на телефоне. Он отключает звук, но вибрация раздражает ещё больше. В итоге он открывает чат своего класса в мессенджере, дабы узнать уже причину такой активности, и находит её в Картмане и Хайди, обсуждающих задание. Они используют смайлики, много смайликов, и Брофловски неосознанно поджимает губы: его бесят смайлики. Он противник смайликов, считающий, что они обесценивают информацию, что книги прекрасно читаются без «улыбок» и «подмигиваний». Смайлики ущербны. И Картман тоже ущербный, раз сопровождает каждое своё послание Хайди этой гадостью. Он цыкает языком недовольно и вырубает звук. Плевать, если Стэн захочет связаться — позвонит домой по-старинке. Кайл возвращается к заданиям, но раз за разом перед глазами возникают толстые красные пальцы жиртреста, тыкающего в свой айфон. Наверняка он промахивается, не сразу попадает по нужным кнопкам, стирает опечатки и набирает снова. Наверняка его смартфон влажный, ведь у Картмана однозначно потные руки. Какая гадость! Кайл растирает виски пальцами и раз за разом пытается сосредоточиться. Надо же быть такими тупыми! Не понять элементарное задание! Пожалуй, они стоят друг друга, решает Кайл. Хайди, конечно, милая девочка, но кто в здравом уме будет общаться с Эриком Картманом?! Так ей и надо. Кайл представляет их поцелуй, и его практически выворачивает наизнанку — это слишком мерзко, даже если не видишь этого воочию. Чёрт возьми, настрой на спокойное выполнение домашних уроков пропадает, и Кайл падает спиной на свою кровать, раскинув руки. Он просто смотрит на потолок и не хочет думать ни о чём. То легкое, счастливое, что было в нём ещё десять минут назад, улетучивается и кажется, что безвозвратно, хотя, конечно, скоро всё снова будет хорошо. Он думает над проектом, над экзаменационными работами, о том, что надо не забыть про Айка в это время, о том, куда они, интересно, поедут на каникулах. Он не уверен, что вообще хочет уезжать. Внеочередное тоскливое нечто сковывает голову и заставляет потратить впустую больше часа, наблюдая неровности побелки над головой. Кайл возвращается к урокам, когда уже темнеет, и не ложится спать до трёх ночи, стараясь сделать всё идеально и переписывая заново весь лист, если в каком-то месте приходится исправлять. Он засыпает сразу, тяжело дыша из-за странного предчувствия, — тёмного и липкого — которое заполняет грудь и голову и заставляет его кутаться в одеяло изо всех сил. На следующий день он зевает на первом уроке и покупает в автомате энергетик. Стэн удивленно смотрит на него и щурится: — Чувак, у тебя типа диабет. Это не sugarfree, окей? — Плевать, — выпивает залпом всё, пачкая пальцы ледяным напитком, и промахивается мимо урны, когда пытается выкинуть банку. — Вау, — выдаёт Стэн, почти восхищённый такой несобранностью перфекциониста, — чем ночью занимался? — Сном, — вяло огрызается Кайл и даёт себе установку взбодриться. Впрочем, урок физкультуры как нельзя кстати в таком деле. Он переодевается сидя, всё ещё борясь со сном. Боковым зрением замечает Картмана, которого, чёрт возьми, сложно не заметить, и почему-то продолжает незаметно наблюдать, как он снимает рубашку, демонстрируя всем окружающим свисающие бока и живот с крупной ямкой пупка. Кайл сглатывает, осматривая круглые крепкие плечи — под толстым слоем кожи всё равно просматриваются мышцы, мясистые розовые локти и короткие неловкие пальцы, расправляющиеся с кожаным ремнём на штанах. Ему хочется зажмуриться, потому что это неправильно — втихую пялиться на то, что вызывает рвотные позывы. Ему хочется перестать думать о том, насколько, должно быть, мягкие эти нелепые опухшие пальцы. — Чел, идём? Эй, ты ещё не готов?! — Стэн спасает его, выдёргивает из странного сонного состояния, когда хлопает по плечу и протягивает жвачку. — Что с тобой сегодня? Кайл мотает головой, мыча что-то про то, что в порядке, и торопливо натягивает высокие носки на свои тонкие, но мускулистые ноги, зашнуровывает новые Nike и засовывает школьную одежду в сумку, даже не сворачивая. Стэн настолько шокирован такой небрежностью, что решает молчать. На физкультуре они всегда разминаются перед какой-либо игрой, но в этот раз Кайл особенно старается: тянется, напрягая прямые ноги и прогибаясь в пояснице, с упоением крутит шеей и хрустит пальцами, совершая круговые движения тазом. У него возникает уверенность, что Картман смотрит на него, и Кайл не поворачивается, чтобы не убеждаться в этом. Рядом с ним разминается Хайди, и, скорее всего, Картман наблюдает за ней. Баскетбол — это территория свободы для Брофловски, он чувствует себя как рыба в воде, и по-настоящему наслаждается этим ощущением в икрах, когда они словно превращаются в упругие пружины, способные вытолкнуть его едва ли не до потолка. Учитель ругает его за кроссовки и напоминает, что играть нужно в кедах, и Картман злорадно ухмыляется, впервые отбирая мяч. Кайл сопит и устремляется вдогонку, потому что если кто и победит забьет его команде, то это будет не Картман. Ни за что. В игре у Кайла больше преимуществ, потому что он умеет играть в команде в отличие от жирного эгоиста, который с трудом расстаётся с мячом, даже если того требуют обстоятельства. Кайл легко догоняет Эрика, которому Клайд кричит, чтобы пасовал уже скорее, и протягивает длинную руку, выбивая одним точным ударом орудие игры. — Эй, жид! Какого чёрта, а?! Кайл морщит нос от привычного, но по-прежнему неприятного обращения, и мчится обратно, в центр, чтобы Токен смог закинуть трёхочковый. У него нет ни времени, ни воздуха в лёгких, чтобы послать Картмана куда подальше, остроумно заткнуть его или, на крайний случай, обозвать в ответ, но воздух внезапно заканчивается и вовсе: Картман хватает его за талию крепко и властно, заставляя притормозить и потерять контроль над мячом. Его руки — Кайлу кажется, что это огромные лапы монстра, — горячие и как будто мягкие, Кайл на секунду замирает, а потом решительно вырывается с самым возмущённым видом. Сердце стучит так громко, что он боится, как бы этого не было слышно со стороны, а дыхание обрывается тяжелым комом в желудке. Ноги слабеют стремительно, и Кайл торопливо убегает к своей команде, крича Картману, что тот играет не по правилам и за такое дисквалифицировать его полагается, хотя дисквалифицировать ему хочется себя из этой жизни. Он не способен противостоять вторжению в его личную зону, о чём вообще речь?! Тот Кайл Брофловски, который потерялся где-то в четвёртом классе, разбил бы лицо как минимум за такое вероломное покушение на свободу. Он старается игнорировать жиртреста остаток урока, хотя бегать всё ещё странно — ноги остаются ватными, а спина ещё ощущает жар и необъятность массивного тела сзади. Когда Картман каким-то чудом забрасывает мяч в корзину, Кайл издаёт удивленный вздох и позволяет себе саркастичные аплодисменты. Картман смотрит на него долгим масляным взглядом и медленно приподнимает уголки губ. В раздевалке Стэн и Клайд так прочно занимают внимание Кайла, что он не успевает ни разу посмотреть на Картмана, и о своём существовании Эрик напоминает сам, отталкивая корпусом Марша на выходе из комнаты. — Картман! Полегче нельзя?! — Стэн морщится и растирает плечо. Картман склабится и осматривает потолок, кусая губы: — М-м… Дай-ка подумать… Не-а, нельзя! Кайл смотрит ему вслед и пытается разозлиться, но отчего-то безуспешно. В столовой Кайл замечает себя рядом с Картманом, когда уже поздно что-то предпринимать и пересаживаться, так как все места заняты. Кенни вполне доволен сменой привычной локации и заискивающе заглядывает в лицо Баттерса. Стэн тут же начинает запихивать в себя обед, всё ещё с ненавистью поднимая взгляд на Картмана, который невозмутимо нависает над своей двойной порцией и домашними блинчиками в фольге. Судя по запаху, с творожным сыром. Кайл пялится в свою скромную тарелку вегетарианской пищи, протыкает вилкой горошины и пытается не касаться локтём соседа по столику. Пытается так хорошо, что каким-то образом оказывается бок-о-бок в прямом смысле. Другое плечо неприятно замерзает и покрывается мурашками, и Кайл, обескураженный ситуацией и отсутствием аппетита, громко чихает на всю столовую. Теперь на него оборачиваются по меньшей мере с двух сторон. Брофловски смущённо сдвигает брови и выдыхает: — Кондиционер слишком сильно работает, да?.. Стэн пожимает плечами, Баттерс утвердительно кивает и шмыгает носом. — Да нет, Каел. Обычно ещё холоднее тут, — неожиданно звучит справа чуть сверху, и Кайл вспоминает, кто с ним рядом. Он напрягается, ожидая поток оскорблений и скабрезностей, но взамен получает нечто тёплое на плечи, что оказывается красным бомбером. Самые обидные фразы в адрес жиртреста не успевают сорваться с языка, потому что Кайл замирает, а потом рывком, решительно и зло срывает с себя чужую вещь. — Картман, какого дьявола? Не трогай меня! Кайл комкает в руках и швыряет кофту её хозяину, который смотрит внимательно и насмешливо, а потом медленно отправляет в рот целый блин; нарочито спокойно жуёт и облизывает пухлые губы. Кайл задыхается от этой наглости, от очередного беспардонного покушения на его личное пространство, от грёбаной непонятной дрожи в пальцах. Картман позволяет себе никогда не считаться с его мнением и желаниями. Кайл не уверен, что с Картманом вообще можно адекватно общаться, если ему плевать на чувства других людей. — Привет, Эрик! Приятного аппетита, — неожиданно раздаётся за спиной Кайла, и он узнаёт голос Тёрнер ещё до того, как она огибает его со своим подносом и садится на свободное место, — доделал тот стрёмный номер в итоге? Она сидит там, где только что был Кайл. Она разговаривает с Картманом и улыбается, а тот улыбается ей в ответ и предлагает попробовать блинчики. У Кайла начинает урчать в животе и ломить в висках, и он быстро отворачивается к меню на стене. Как будто не видел его никогда раньше. «Что с тобой не так?», спрашивает себя Кайл раз за разом на литературе, пытаясь писать эссе и не отвлекаться, особенно на жиртреста на соседнем ряду. Тот задумчиво вертит наушники в руках и смотрит в одну точку, но всё же они сталкиваются взглядом. Брофловски замирает, умоляя себя отвернуться, уткнуться взглядом в тетрадь и сделать вид, что это случайный взгляд, что он не рассматривал гладкую широкую спину и толстые выпирающие за края парты бока, что он не чувствует себя так странно, как будто мир может рухнуть через секунду. Брофловски отчаянно прикусывает губу, глядя в глубокие мутные глаза, и ему нужна хотя бы соломинка, иначе он утонет. Но её нет. Есть только недописанное эссе и грузный массивный Картман который придавливает его взглядом к парте и тихо протягивает один наушник. — Довольно атмосферный музон. Для лит-ры сойдёт. Кайл почему-то послушно кивает и забирает наушник, пропуская через себя микроразряды из-за соприкосновения с сухими толстыми пальцами. «Что, твою мать, с тобой не так, а?». Вечером Кайл наскоро ужинает и, ссылаясь на уроки, уходит к себе. Он садится за свой стол и остаётся в одной позе почти час, обдуваемый холодным ветром через окно и не замечающий этого. Он не мыл голову три дня, и рыжие кудри ощущаются под пальцами сальными. Через неделю экзамен по праву, и надо учить вопросы, и неплохо бы убраться в комнате, но Кайл закрывает лицо руками и качает головой. У него стойкое чувство, что он во что-то влип, попал, как муха в расставленные сети и не может выбраться. Он пробует прекратить думать обо всём вообще кроме учебы, но у него снова холодеют пальцы. «Может, это диабет разыгрался», Кайл сводит брови и умоляюще смотрит в угол между стенами и потолком. Ему кажется, что темнота расползается оттуда по стене и касается его ноги, и он даже проверяет это, прекрасно понимая, какой же всё это отборный бред. Боже, неужели придётся… Он обречённо вздыхает и нехотя заходит в скайп с компьютера. Кенни, разумеется, в сети, иначе как бы он показывал свои половые органы девочкам с других континентов каждую свободную минуту, и Кайл нерешительно пододвигает к себе клавиатуру. Кенни, мягко говоря, отвратительный советник в таких делах… в любых делах, но другие варианты упрямо не посещают рыжую голову, и Кайл морщится, сдаваясь. Kyle Broflovski: Привет, Кен. Как ты понимаешь, что тебе кто-то нравится? Kenny BigDick: стояк блять как ещё Кайл громко цыкает языком и возмущённо рассматривает свои пальцы. Ну да, это сразу было плохой идеей. Что ещё может выдать Кенни? В его жизни существует только это слово, и оно определяет большинство его поступков, поэтому, чёрт возьми, в его жизни почти перманентный бесперспективняк. Кайл не имеет к этому никакого отношения, хотя он не уверен, что то странное тягучее чувство в животе не провоцировало натяжение ткани ниже. Чёрт возьми. Кайл почти механически суёт в рот леденец на сахарозаменителе и сразу разгрызает его. На языке рассыпается и не тает какая-то порошковая гадость с привкусом соды, и Кайл тут же сплёвывает в самодельную мусорку. Ужас! Как он раньше не замечал этого дерьмового вкуса? Возможно, всё дело в этом навалившемся стрессе, и стоит ещё раз попытаться забить болт, но… Кайл переводит взгляд на экран телефона, который подсвечивает новое сообщение в мессенджере, и неосознанно сглатывает невкусную крахмалистую слюну. Message from Eric Cartman: Скинуть тебе тот трек? Кайл вытирает влажные ладони о свои штаны и берёт айфон с маленькой трещинкой возле круглой кнопки. «Да, он прикольный» Проходит меньше чем десять секунд, прежде чем гаджет снова уведомляет о сообщении. Message from Eric Cartman: У меня вся музыка классная. Могу покидать ещё. Кайл хочет написать, что занят, что у него нет времени на тупые переписки, но… это всё так странно, это всё как будто не с ним, что он посылает своё желание куда подальше. «Было бы неплохо, я как раз делаю домашку». Message from Eric Cartman: Ага, я тоже. Message from Eric Cartman: Совсем нет времени на что-либо другое. «Например на что?» Message from Eric Cartman: Например, погулять. «С Хайди Тёрнер?» Message from Eric Cartman: Что? «Что?» Кайл резко блокирует телефон и переворачивает его экраном вниз. Сердце бешено колотится и норовит выскочить из груди, а пальцы пропотели как будто насквозь. Этот разговор — странный, нетипичный, неестественный для них, гребаных врагов детства — он выбивает из Кайла остатки сил, и он чувствует себя так, словно пробежал три километра. Это чертовски странно, но Кайлу до жути интересно, что ответил Картман и ответил ли вообще, и лишь чудовищным усилием воли он не притрагивается к телефону до самой ночи, когда необходимо уже завести будильники и, возможно, поболтать со Стэном. Кайл уже в постели, в своей привычной синей пижаме, из которой он давно вырос, но которая всё равно почему-то ещё застёгивается на нём. Он опускает голову на подушку и довольно улыбается — бельё стиранное, мягкое и немного колючее, видимо, мама сменила его, забыв погладить, и Кайл минут десять нежится, потягивается и чувствует себя самым счастливым на свете. А потом он берёт телефон. Message from Eric Cartman: Почему с Хайди? Message from Eric Cartman: Погодите-ка, Брофловски, тебе есть дело, с кем я гуляю? LOL. Message from Eric Cartman: Серьёзно? Это выглядит стрёмно, Каель, надеюсь, ты это знаешь. LOL дважды. Message from Eric Cartman: Брофловски ревнует, ебать меня в рот :)) Кайл смотрит на ряд сообщений и бледнеет. Грёбаное любопытство, мать его! Какого чёрта он написал про Хайди, это действительно полный аут, это… это ужасно. Тем не менее, Кайл набирается злости и решимости, потому что этот жирный кусок самомнения смел подумать, будто Кайл ревнует! Непростительная глупость! «Не льсти себе, Картман! Мне плевать на тебя, жиртрест!» Кайл надеется, что сообщение на сей раз нормальное, естественное, то, которое можно от него ожидать, и решает больше никогда не переписываться с Картманом. Лучше уж с Кенни. А лучше вообще ни с кем, ей-богу. Message from Eric Cartman: *сообщение во вложении* Кайл прекрасно знает, что не нужно открывать этот файл. Он отлично понимает, что, скорее всего, это его не обрадует. Кайл, конечно же, делает назло себе, и нажимает на иконку фотографии, которая загружается чертовски быстро и… Кайл прерывисто охает и испуганно смотрит на дверь, потому что ему кажется, что кто-то может увидеть или услышать его смущение, его волнение и замешательство и неправильно интерпретировать. На самом деле, он тоже интерпретирует неправильно, поскольку абсолютно голый Картман во весь рост вызывает у него необъснимый букет эмоций от естественного отвращения до странного магического трепета. Картман действительно обнажён и, кажется, совершенно не стыдится этого — он держит руками свой мясистый огромный живот, приподнимает его так, чтобы было видно увесистую мошонку с коротким толстым членом. Картман на фото похабно улыбается и щурится, и Кайл слышит собственное сердце, которое гулко стучит, заходится в тисках грудной клетки. Его собственные узкие трусы начинают врезаться в кожу — Кайл совершенно точно ощущает это, но он настолько обескуражен, что не может сообразить, что вообще должен предпринять. Наверное, нужно прекратить рассматривать тяжёлую обвисшую грудь с крупными розовыми сосками и чёткими ореолами вокруг, или стоит перестать скользить взглядом по опухшим почти бордовым коленям, явно скрывающим знатный слой жира под кожей; или, может, пора признать широкие покатые плечи, блестящие от пота, верхом отвратительного в этом мире и выкинуть айфон в окно, но Кайл продолжает жадно рассматривать каждую родинку, каждую глубокую складку на огромном теле. Фотография качественная, сделана, кажется, в гостиной Картмана, и Кайл неожиданно задаётся вопросом, а кем она сделана? Кто видел жиртреста голым и кто командовал, как ему лучше встать и всё такое? Это внезапно отрезвляет, и Брофловски возвращается к диалогу, чтобы написать безапелляционное «Хорошо, что я уже поел. Какая гадость!» и уснуть, мучаясь жжением в паху и ещё более жгучим стыдом. Он засыпает, чувствуя вкус глупого неожиданного поражения, и пока что не понимает в чём. Следующий день обещает быть тяжёлым — пять уроков, один из которых снова физкультура, и в другой раз можно было бы поныть вместе со Стэном, что в учебной части работают сплошные садисты, но на сей раз Кайл доволен. Он испытывает потребность в хороших физических нагрузках, и во время бега он то что называется выпускает пар, оставляя друзей позади и вовсю отдаваясь этому захватывающему, саднящему в печени, на грани с эйфорией и смертью ощущению свободы. Кайл мотает головой, позволяя ветру забираться под его кудри и щекотать кожу головы. Он даже не замечает накрапывающего холодного дождя, который забирается под майку и стекает по хребту, смешиваясь с потом. Кайл почти ничего не видит впереди себя, только беговую грязно-розовую дорожку и свои ноги в чистых кроссовках, которые пружинят и легко выбрасывают его вверх и вперёд, как и надо. Кайл задыхается, но это ощущается практически катарсисом, поэтому он улыбается в небо и тяжело кашляет, захлёбываясь пронзительно-свежим воздухом. Стэн, в бесполезной попытке догнать друга, выдыхается на первом круге и еле стоит на ногах, дожидается, держась за столбик. — Чувак, не круто. Ты монстр типа? Кайл вытирает рукой пот со лба и устало улыбается: — Типа это нормальная скорость. Ты дохлый. — Выглядит так, словно ты красуешься типа. Кайл сглатывает и максимально беспечно выдаёт в ответ, продолжая их маленькую игру в слова-паразиты: — Типа мне есть перед кем, ага. Кайл очень надеется, что у него всё в порядке с голосом, но он не уверен в этом и ищет поддержки в выражении лица Марша. Тот поправляет чёлку и пожимает плечами: — Ну, не знаю. Это не звучало слишком твёрдо вообще-то... — Стэн! — Спокойно, я пошутил. Ты нервный в последнее время, — он враждебно хмурится, и его взгляд оттаивает лишь когда в его поле зрения попадает тренировка девочек, — Венди такая красивая… Кайл не испытывает никакого желания выслушивать в миллионный раз про неземную красоту Венди от законченного романтика, поэтому кивает и отворачивается, собираясь продолжать бегать. Это здорово приводит мысли в порядок. Кровь начинает циркулировать лучше, и это влияет на мозг, и Картман больше не кажется красивым, и… — Эй, жид, как насчёт сыграть с нами в футбол? Нет, всё ещё кажется. Кайл чувствует привычную неприязнь и вместе с тем желание осмотреть Картмана внимательно, уделить время изучению его спортивной формы сегодня, убедиться, что он выглядит в ней отвратительно, как и всегда, поэтому он кивает, поспешно огрызаясь: «Не смей так называть меня, жирный утырок!» Теперь он совершенно уверен: ему нравится называть Картмана жирным. Ему нравится видеть его агрессию на это слово. Ему нравится то, что Картман такой, потому что можно задевать его этой правдой, и пусть это дико и по-детски, пусть это не вяжется с образом отличника Брофловски, плевать. Кайл пьяно улыбается, ловя взгляд, полный ненависти, и дотошно всматривается в красную мокрую от дождя и пота майку с затёртым нижним швом, в то, как она облегает мягкие формы Картмана и подчёркивает жировые складки. Картман всегда носит широкие шорты, так что Кайл может видеть только обтянутый огромный зад и объемные икры. Кайл подсознательно сопоставляет их обоих — себя, тощего, костлявого, бледного и хрупкого, и Картмана с его 14 размером одежды, огромными руками и широкой спиной, за которой поместилось бы три Кайла точно. — Еврей, чё замер, пасуй уже! — голос Картмана через половину поля отрезвляет и заставляет включиться в игру, на ходу соображая кто на чьей стороне. Мокрая трава подозрительно скрипит под ногами, когда её втаптывают десятки ног, и Кайл больше всего боится не пропустить мяч к своим воротам, а позорно растянуться на земле. Это уж точно даст жиртресту десять поводов для новых острот. Сам он играет неплохо, несмотря на неуклюжесть и неловкость, проворно, хоть и грубо отбирает ногами мяч у противников и практически безошибочно пасует. Кайл волей-неволей следит за его синими кроссовками, размера, наверное, в два раза больше чем его собственные. Когда мяч прилетает ему в шею и затылок, он дёргается и делает резкий шаг вперёд. Клайд резко поднимает руку, намекая учителю, что момент сугубо игровой и кричит Кайлу, чтоб не зевал впредь, а Кайл жмурится и резко открывает глаза, соображая, может ли у него быть сотрясение. Он слышит хриплое и злое «Слышь, ты…» и только потом определяет, кому принадлежит голос. — Картман! Играем! Ему стоит большого усилия не наблюдать с удивлением и удовольствием за тем, вероятно, как Картмана отчитывает учитель за драку, но грёбаное тепло в каждом сосуде отвлекает от головной боли. К игре он возвращается с ещё более дурацкой улыбкой, хоть и пытается скрыть её, как и тревогу по поводу того-самого-болота, что может утянуть его и, кажется, утягивает. Не то чтобы Картман имел права кого-то бить (и Кайл первый вмешался бы в другой раз), но… это так волнительно, то, что он хотел вступиться и… После урока Кайл задерживается поговорить с учителем по поводу справки из-за болезни и спрашивает о нормативах, что требуется сдать до конца полугодия. Он машет Стэну и Кенни, чтобы не ждали его, и улыбается Клайду «никаких проблем, чувак». Учитель напоминает Кайлу, что бегать нужно в нормальных шиповках, а играть в баскетбол — в кедах, и отпускает с миром. Кайл в десятый раз кивает, чувствуя себя последним раздолбаем, но вполне счастливым при этом, и едва ли не вприпрыжку направляется в раздевалку, планируя дома посмотреть какой-нибудь фильм в качестве самонаграды за неплохой результат на контрольной. — Болит? — Что?! — он резко поднимает голову, отвлекаясь от смартфона, когда закрывает дверь в раздевалку изнутри, и замирает на месте, обречённо упираясь взглядом в голую пухлую грудь, которую совсем недавно лицезрел на фото, — боже, нет. Картман вязко ухмыляется и медленно идёт к нему: — Можно просто Эрик. Без таких вот формальностей. — Что? — тупо переспрашивает Кайл, впиваясь пальцами в ручку двери и ощущая своё горло сухим примерно как Сахара. Он боится, что его сердце не выдержит такой бешеной нагрузки и попросту остановится, потому что от Картмана пахнет его кокосовым гелем для душа и всё ещё немного потом. Потому что он ставит руку по правую сторону от его головы и смотрит в глаза, как будто Кайл только что окончательно и бесповоротно капитулировал. Потому что он наклоняется к нему, придвигаясь почти вплотную и горячо шепчет: — Ты такой тупой, жид… Это просто невероятно… Кайл грозно сдвигает брови, взывая к своей былой неприступности и твёрдости, и загнанно сипит: — Заткнись, жиртрест! Картман довольно улыбается, глядя в расширившиеся зрачки, и кивает, облизывая свои сухие губы: — Да, Кайл. Я жирный. — Да… Ты… Кайл не успевает придумать ничего дальше, потому что Картман набрасывается на него в ту же секунду, впивается в приоткрытый рот своим и терзает, сминает нежные тонкие губки, прокусывает почти сразу яростно и безжалостно и скрадывает жалобный задушенный стон. Отстраняется на секунду: — Я жирный? — Да... И накрывает собой снова, не давая Кайлу возможности дышать или подумать о чём-либо; ласкает его губы с чавканьем как голодный зверь, хватая рукой за горло, а второй нащупывая маленький сосок на бледном тельце. Сосок немедленно напрягается розовой горошиной, отзываясь на ласку, и Картман с наслаждением стонет, оттягивая пальцами и тут же вдавливая шарик обратно. Кайл умирает и плавится, позволяя буре эмоций и удовольствия затопить сознание полностью, вплоть до последнего ничтожного островка здравомыслия; Кайл сам подаётся вперёд, прижимается к массивной груди и сам нежно облизывает нижнюю мягкую губу жиртреста, чувствуя давление огромного выпирающего живота. Кайл весь дрожит, ощущая сильную жёсткую руку на горле, то, как большой палец давит на его кадык и горячий хват другой рукой на его рёбрах, то, как жадно эта рука ощупывает его тело под одеждой, то, как Картман громко дышит, не в силах оторваться от желанного поцелуя, то, и как его, Кайла, член предательски ноет и требует касаний, то, как Картман прижимает его к двери всем своим весом и не собирается отстраняться. У Картмана горячий властный язык, и Кайл каким-то периферийным сознанием понимает, что жиртрест бесцеремонно лишает его личного пространства, он экспроприирует его с присущей ему наглостью и напором. Картман выцеловывает опухшие красные губы нежно и отчаянно, попутно освобождая Брофловски от ненужной одежды, а затем с восхищением любуется тем, как исступлённо вздымается его грудная клетка с россыпью родинок, облизывает плечо и ключицу — полностью, горячо, обессиливающе. Кайл знает, чувствует, что будет дальше, и протестующе стонет, когда жиртрест рычит, вырывая пуговицы шорт. Безусловно, осознавать, что Эрик Теодор Картман хочет его всем своим огромным телом здесь и сейчас — чертовски волнующе и приятно, но осознанность начинает возвращаться. Кайл упирается руками в жёсткие плечи и пытается оттолкнуть, в то время как Картман недоуменно дышит ему в шею: — Ну, что, жид, что?! — Нет, Картман… не надо… войти могут и… мало ли… Конечно, Кайл упускает одну важную деталь: ему просто невероятно страшно. Ему страшно до коликов в животе, до онемевших пальцев ног и поджавшихся сухожилий. Волосы липнут к потной шее. Дышать всё ещё практически невозможно, и безумно не хочется выпускать Картмана из рук, но… — Никто не зайдёт, мы тут одни, — Картман смотрит своим тяжелым гипнотическим взглядом, который заставлял порой девчонок влюбляться в него, и осторожно проводит дрожащей ладонью по напряжённому высокому лбу еврея, — или ты боишься, жид? — Ничего я не боюсь! — вспыхивает Кайл как спичка, и Картман с силой сжимает его бока, заставляя снова стать покорней. — Просто… Кайл отворачивает голову и подбирает слова. Он совершенно точно уверен, что позиция, которая ему предназначается сейчас, не поспособствует укреплению его лидирующего положения, а это значит, что авторитет будет утерян. Боже, это не имеет никакого значения в сравнении с обжигающими прикосновениями Картмана к его шее. Жиртрест очерчивает его кадык языком и коротко целует в подбородок, а затем слабо прикусывает его губу. — Это будет значить только то, что мы хотим друг друга, Каел, что бы ты там себе ни думал… Кайл дёргается от удивления и широко раскрывает глаза. Ему кажется в этот момент, что Картман умеет читать его мысли, что он внутри его головы, не только под кожей. Это снова выбивает почву из-под ног, и Кайл судорожно вздыхает: — Я не думаю, что это достаточно приятно в первый раз, чтобы я не почувствовал боли, так что… В нём борются два героя: один отчаянно взывает к гордости и напоминает об очевидном грядущем дискомфорте, а второй откровенно наслаждается необузданными желаниями, этой вседозволенностью и кричит, что Кайл никогда не отступал. Кто побеждает становится совершенно понятно, когда Картман прижимает его к себе и гладит руками по спине и ягодицам, как бы невзначай задерживаясь пальцами на выемке между ними. Кайл сражённо стонет и закрывает глаза, вытягиваясь в струнку и позволяя снять с себя шорты и трусы. Кроссовки он сам кое-как стаскивает, нарушая своё же правило о надлежащем уходе за обувью. — Да всё нормально будет, слышишь?.. Кайл слышит только глухие частые рывки сердца Картмана почти что в своей груди и отгоняет тревожные мешающие мысли. «Когда я свернул не туда?..» лихорадочно спрашивает себя Кайл и пытается найти в памяти ту самую точку отсчёта. Картман удовлетворённо хмыкает, на минуту выпуская еврея из объятий, и достаёт из глубокого кармана своих шорт прозрачный тюбик и узнаваемый блестящий квадратик. Брофловски хмурится, закрывая красные щёки руками, и прижимается спиной к стене: — Ты что, таскаешь в кармане презик? Серьёзно? Картман кивает и зубами разрывает упаковку: — Ага. Каждый день вообще-то. Мало ли удастся выебать одного еврея. — Да счас прям! — Кайл выпаливает резко, на автомате, разве что не присовокупив какое матное слово, а потом краснеет ещё сильнее, закрывает лицо руками полностью и кусает губы. Картман хрипло смеётся и расправляется с остатками своей одежды, откидывая её вместе с кроссовками к низкой лавочке в дальнем углу. Кайл знает, что должен отнять руки и посмотреть, он хочет сделать это, но упрямо прячется, пока Картман сам не натягивает презерватив и не разводит его запястья резко в стороны: — Надеюсь, ты не собираешься ныть там, например, или рассказывать своей мамаше? А то у вас, евреев, очень ранимое отсутствие души, сам знаешь… В его взгляде Кайл не видит ни капли презрения или привычного раздражения, только трепет и насмешливый интерес. Кайл отрицательно мотает головой и опускает взгляд ниже, туда, где живот всё ещё работает в качестве цензуры, прикрывая самое пугающее сейчас в Картмане. — Я буду говорить с тобой, буду осторожен, Каел… Я буду рядом. Кайл кивает и почти мгновенно успокаивается. Как будто прохладный воздух щекочет его голову, а потоки ветра пробираются под майку. Теперь его кожу изучает Картман; он медленно водит руками по плоскому животу, вдавливает пупок большим пальцем, наклоняется и целует его грудь, каждый сосок по очереди, немного хмурясь от возбуждения прикусывает шею, целует следом глубоко и страстно, умышленно оставляя тёмные отметины. У Кайла дрожат колени, но уверенные руки ласкают его везде, где только могут дотянуться, и он снова сдаётся, сдавленно стонет во влажный затылок Картмана и сам проводит ладонями по его плечам и спине. Картман необъятный. Кайл как завороженный гладит Эрика по мягкой распаренной коже, пытается прощупать позвоночник, не может и тонет в собственном удовольствии, в ощущении желанности; подставляет шею, запястья, колени, когда Эрик опускается на колени и ласково касается губами розового колена, проходится языком выше, по внутренней стороне мускулистого бедра и замирает. Член у Кайла небольшой, аккуратный, с взбухшей розовой головкой и тонкими едва заметными венками. Картман вспоминает свой и усмехается, плавно касаясь солоноватого органа языком. Кайл теряет весь воздух в лёгких и задыхается, и вместе с этим осознаёт, что, чёрт возьми, он-то не был в душе после урока. Боже. — Картман, н-нет… Грязный… Я… грязный… — М-м-м, признал наконец, еврей, — довольно урчит Картман, погружая напряженный пенис в свой рот. Разумеется, он не позволит Кайлу кончить немедленно, поэтому он выпускает мокрый член и обрывает языком тянущуюся слюну. Это вкусно, но это как-нибудь в другой раз. Он быстро выпрямляется и по тому, насколько рваные у него действия, Брофловски понимает, как сильно Картман его хочет. На секунду ему даже становится стыдно, что сам не доставил Картману почти никакого удовольствия. Картман совершает последний рывок к двери, чтобы повернуть ручку на всякий случай, и возвращается к Кайлу, истекающему смазкой и раскрасневшемуся. — Божтымой, Брофловски, охуенный, блять, — Картман тратит ровно секунду на то, чтобы понять, где ему и Кайлу будет удобнее, и хватает его подмышки, тащит к окну, что снаружи не просматривается совсем, и усаживает его на подоконник, отмечая, что еврей горячий и тяжёлый. Ещё еврей льнёт к нему сам, истосковавшись за несколько секунд отсутствия тепла, по всеобъемлющей ласке, ещё он целует его в висок — волнуясь и тяжело дыша, и Картман готов сдохнуть здесь и сейчас от переполняющей его нежности, от желания быть с ним единым целым во веки вечные. — Я жирный? — спрашивает Картман прямо в губы прежде чем проникнуть смазанным большим пальцем в сжатую маленькую дырочку. — Да, — отвечает Кайл, изо всех сил стараясь расслабиться и не дать Картману сожрать себя полностью, успокаивающе гладя его по спине и, по-видимому, только распаляя сильнее. — И тебе… нравится это, — Картман ловит губами болезненный вздох, борясь с напряжением мышц в еврейской заднице, и настырно проталкиваясь дальше. Ему надо хорошенько разработать дырочку, чтобы доставить им обоим как можно больше наслаждения. — Д-да… — выдыхает Кайл, запрокидывая голову и пытаясь вспомнить, на какой он планете и приятно ли ему то, что происходит там, где хозяйничает толстый палец Картмана. Когда палец начинает растягивать анус круговыми движениями, Кайл вспышкой принимает то, что да, чертовски приятно, мать его. — Картман… Картман… — Кайл знает, что ему стыдно. Должно быть стыдно. А ещё он знает, что ему слишком хорошо, чтобы думать о чём-то кроме этого. — Да, я сейчас… Ты готов?.. — взволнованно шепчет Эрик в самое ухо, опаляя дыханием волосы и прижимая Кайла к себе плотнее, позволяя нерешительно, но крепко обхватить себя ногами. У Картмана, на самом деле, сил противостоять возбуждению не так уж много, и делать вид, что он совершенно спокоен, когда маленький Кайл так жарко обхватывает его палец своими влажными стенками, он бы не смог физически. Но это и не требуется. Кайл жмурится, выгибается, когда уже привычное распирание внизу спины исчезает, и пытается удержаться голыми ногами за широкие горячие бока. — Кайл, я вхожу. Ага? — Да, — в который раз рвано кивает Кайл, теряясь во времени и пространстве, и в следующее мгновение сжимается и дёргается, пытаясь отползти назад, где не было так безумно, невыносимо больно, — нет! Картман прижимает его голову к себе и целует в макушку, оглаживая руками подрагивающие колени: — Всё хорошо, Кайл, всё в порядке. Я всё равно тебя поимею, понимаешь… — Да пошёл ты! — брыкается Кайл, упираясь копчиком в напряжённый вспухший член Картмана, и тот резко раздвигает руками его ягодицы и медленно проникает сразу в половину длины. Кайлу кажется, что он умер и сразу попал в ад, потому что поясницу изнутри обжигает пламенем боли, а анус начинает пульсировать, пытаясь вытолкнуть толстый, обвитый тёмными венами член. Кайл стискивает зубы и утыкается горячим мокрым лбом в скользкое плечо Картмана, шипит и сжимает пальцы ног, пытаясь не закричать во всё горло. Картман перехватывает его за ягодицы крепче и даже легко шлёпает по ним, что немедленно отдаёт Кайлу болезненным уколом. Картман дышит ртом и смотрит на скол в стекле, потому что иначе он тронется рассудком и начнёт засаживать Кайлу изо всех сил. Картман чувствует неконтролируемый жар в паху и то, как Кайл сжимает его член своей попкой со всех сторон — просто непередаваемо охуенно. Картман пытается молчать ещё полминуты, а затем громко и низко стонет, хватая Кайла за волосы и оттягивая от своего плеча, чтобы смотреть ему в глаза. В эти влажные покрасневшие за секунду глаза, полные ненависти и, мать его еврейку, обожания. Кайл ловит каждую миллисекунду в чужом взгляде, каждое мельчайшее изменение зрачка, он чувствует, как внутри него пульсирует горячая жаждущая плоть, и то, какой он узкий для такого толстого члена. Кайл стонет и проваливается в бездну, когда чувство восторга оттесняет боль на задний план, он слышит, как влажно и жарко Картман целует его в красноватую шею, проходится снова по оставленным им засосам и возбужденно чавкает, полностью скрывая его маленький рот в своём. Кайл не замечает, как начинает насаживаться всё сильнее в такт ускоряющимся движением с характерным звуком; Картман шлёпает своими тяжёлыми яйцами ему по ягодицам, выходя полностью и входя снова в уже готовое растянутое отверстие, которое так развратно принимает толстый член жиртреста и сжимает у самого его основания, даря невообразимое удовольствие его обладателю. — Кайл… боже… Кайл! — Картману хватает пяти минут в этом маленьком горячем теле, чтобы сжать пальчики Кайла в руке и накрыть его окровавленные губы своими снова, совокупляя стоны в единый и рывками изливаясь в презерватив. Кайл весь дрожит от переизбытка ощущений, и его рука неосознанно доводит дело до конца за считанные секунды — он кончает себе на живот, пачкая в сперме и Картмана, и по-прежнему сжимает в себе его часть, не желая расставаться с этим ошеломляющим чувством заполненности. Он с удивлением разжимает пальцы рук — Картман умудрился не сломать их, — и смотрит на него устало и спокойно. Он думает, когда же он свернул не туда, и мысленно отвечает себе, что свернул туда, куда как раз и надо было.