Каннибализм

Ванная комната залита тёмной, почти матовой, лишь отдающей алым кровью. Фёдор погружается в неё с головой и всплывает, смотря на испачканные белые волосы и губы. Это красиво, но одновременно глупо. Быть убийцей, но питаться ходячей падалью. Тацухико закидывает ногу за ногу. Кровь на его руках не обсохла, а Достоевский явно им воспользовался. Чтобы измениться, стать таким же мертвецом, лишённым чувств, но не достоинства. Фёдор стал ещё светлее, кожа потеряла весь пигмент, стала идеально-чистой, без шрамов и травм, так свойственных военному времени. Ситуация вне контроля, ведь темноволосый совсем не удивлён пока что непривычно мешающимся клыкам ротовой полости, его ногти, некогда обгрызанные, теперь длинны и имеют такой свойственный всем подобным монстрам треугольный срез на краях. Условия до безумия глупы. Перейти на сторону того, кого считают деспотом и истребителем почти всего человечества… На сторону того, кого самостоятельно почти удалось сломить. Но Шибусава держится почти отчаянно, хватаясь за былое величие и славу, за тех, кто ещё не пал в бескрайний, освещённый достаточно колодец, обречённый человеком на сотню мук. Условия до безумия просты. Измениться почти полностью, когда за окном лишь одно. Война. — Неплохо выглядишь для того, кто не подобен мне и пяти минут. — Неплохо выглядишь для того, кто не… — Молчи. Альбинос произносит это слишком резко, приближается к своей жертве насколько возможно быстро. Надеется на чужой инстинкт самосохранения, надеется запугать, ведь лишь на это и способен. Фёдору не страшно, он ощущает чужой холод пальцами, но более не противится ему. Тьма стала родной для того, кто рождён в свете. — Я продолжу? — Не стоит. — Я продолжу, увы. Не противится, спокойно позволяет коснуться губами своей шеи, позволяет пустить в неё клыки, откидывает голову. Вампирам не позволено питаться кровью друг друга, это дерзость и осквернение достоинства укушенного. Ведь он на месте жалкого человечишки, так спокойно подчиняющегося, отдающегося в когтистые лапы такого же монстра. — Ты ответишь за всё. — Искупи сначала свои грехи. Достоевский, подобен какому-то испорченному, лишённому святой книги проповеднику, разрывает когтями плечо. Тацухико не чувствует боли, она для него равна нулю. А Фёдор пока что ощущает как сердце мучительно, медленно останавливается, сбивается с ритма и бьётся неслышно, почти не бьётся. Шибусава сейчас хочет уйти, сбежать от ненасытного, созданного им же монстра. Появляется желание надеть на темноволосого ошейник, покрытый изнутри шипами и наблюдать как кровь стекает по шее неравномерными струйками, оставаясь капельками в ямочках ключиц. Заставить ощутить боль. В последний раз. *** Голод. Даже мертвецы нуждаются в еде. Не важно, что она специфична и более многообразна, чем у людей. Хотя, как скажешь. Кровь. Везде. На каждом сантиметре деревянного покрытия разрушенной церкви. Достоевскому не нравится использовать когти, зато топор оказался здесь очень кстати. Лежать посреди комнаты, когда вокруг алая лужа и чья-то конечность — не верх эстетичности, что-то переходящее за грань дозволенного. — Наелся? Шибусава приходит незаметно, умеет, пачкает белые одежды подобием красной краски. Зрение у Фёдора теперь достаточно хорошее, чтобы видеть это в темноте, а знакомый аромат, выделяющийся из запаха чего-то тухлого режет ноздри. — Нет. Тацухико пинает топор в сторону и, опираясь руками о доски, нависает над Достоевским. — Ты ненасытен. — Я не к тому приучен. Альп не понимает, о чём его дитя, но когда эстетичные, костлявые и холодные руки касаются волос, убирают их с изгиба шеи, а клыки, острые, идеально белые, впиваются в шею… Шибусава понимает. Достоевского не интересуют люди, его питает лишь подобная ему кровь. Каннибализм. Альбинос не против, даёт Фёдору насытиться, но стоит только тому отстраниться… старший вампир переворачивает Достоевского на живот, сдирает одним движением испачканную рубашку с плеч и кусает в загривок своего сородича. Укушенный, ещё ощущающий боль, раздирает когтями старые гнилые доски, шипит, демонстрируя зубы пустоте. У Шибусавы клыки длиннее, соскальзывают по позвонку. Боль. Всё, что сейчас чувствуется. Он вынимает клыки, отдирая куски мяса, наблюдает как срастается чужая плоть. Красиво. Вкусно. Сытно. Кажется, стоит сменить свой рацион. — Люди уже рядом, нам пора. Тацухико поднимается на ноги, медленно идёт по комнате, стуча каблуками туфель, проводит когтями по картинам тех, кому поклоняются люди. Фёдор натягивает рубашку, понимает, что боль ушла. Её больше нет. Отсутствие чувств. Всё, что на данный момент имеется. — Фёдор, ты говорил, что у тебя есть план. — Да. — Тогда я слушаю.