разные миры

Её брат стопроцентно проебался. Мол, Акела промахнулся, колобок повесился, а Пьетро влюбился в какого-то мужика. Мужика, который в два раза старше его самого. Женатого мужика, который в два раза старше его самого. Пьетро это не особо волнует. Он, всегда весёлый, несерьёзный и в целом очень даже придурковатый, вообще мало волновался по жизни. Ну, так сложилось. Это Ванду волновало, где они будут жить после детдома, чем зарабатывать и как учиться. А Пьетро разносил кофе по столикам и читал тысячу учебников по истории (что её брат забыл на истфаке и что они вместе забыли в Нью-Йорке, Ванда вообще не знала). Пьетро не волновался, и его правда устраивало всё: их съёмная комнатушка с двухэтажной кроватью, час пики в метро, отросшие тёмно-русые кудри, лекции у профессоров в зелёных рубашках и предстоящая практика в музее. Ванда не думала, что влюблённость в сорокалетнего мужчину вмещалась в это «всё». Просто однажды Клинт появился, и жизнь Пьетро пошла наперекосяк, хотя она и до этого не следовала по прямому маршруту. Вернее, у Максимофф, как оказалось, и вовсе не было жизни. Только сестра, работа в кофейне, книжки и франко-прусская война. Клинт — в первую встречу Пьетро показалось, что его зовут «Климт», и студент неловко и очень долго шутил — ироничный, умный и пропахший больницами. У него кольцо на указательном пальце левой руки (поближе к сердцу) и самый внимательный взгляд. Пьетро по-глупому тает, когда он рядом, совсем как то мороженое, которое заказывает врач для своей дочери. Клинт иногда заскакивает прямо в белоснежном отутюженном халате, иногда — в чёрной толстовке или своей любимой клетчатой рубашке. Но всегда с телефоном у уха и двумя или тремя шутками в арсенале. Вообще, Климт — не любимый художник Пьетро, который в искусстве не разбирался или просто делал вид, что не разбирается, но от поцелуя Клинта он бы точно не отказался. А врач, кажется, никогда не бывает уставшим и осунувшимся, даже когда заказывает двойной эспрессо в утренние смены Пьетро. Он никогда не опаздывает, носит на запястье какие-то дурацкие часы, которые Максимофф вообще не нравятся (недаром тот вечно опаздывает, хотя правда торопится), а по пятницам, когда студент работает вечером, покупает лилии в цветочном ларьке напротив. Пьетро не любит их запах — почему-то напоминает о смерти. Хорошо, что Ванде никто не таскает букетов, да и вазы у них нет. Всё к лучшему. Всё-всё-всё, даже глупая влюблённость в этого самого Клинта. Пьетро даже гуглит, чем полезна безответная любовь, хотя своё чувство назвать таковым почему-то не решается, да и статью он не дочитывает. Просто любовь выше дебильных шуток, двойного эспрессо с собой и австрийских художников. Любовь это что-то «над», а Пьетро бы добраться хотя бы до уровня «под». Не то чтобы его особо волнуют какие-то абстрактные уровни. А вот обычаи племён индейцев как-то интереснее, что ли. Индейцы пусть и волнуют. Не врач из соседней клиники. — В две тысячи пятом году Палата представителей штата Массачусетс отменила закон, который запрещал индейцам посещать город Бостон, — зачем-то говорит Пьетро, принимая заказ. На часах пять вечера, и Максимофф, по иронии судьбы, игнорировал существование факультатива по этнологии уже вторую неделю. — Я из Нью-Джерси, — Клинт чуть улыбается. Вообще-то, Пьетро говорил это не для уличения родного штата собеседника в дискриминации индейцев. Это даже не было к слову. Пьетро сморозил факт просто для того, чтобы сморозить факт. Глупый Клинт. — А я из Сербии. — Это слышно. — Тебе как обычно? — Максимофф едко улыбается, подписывая посетителя в блокноте как «голубоглазка». Вот так вот. Месть. — Да, — Клинт кивает. — Но мне нравится твой акцент. Он забавный. Пьетро, вообще, весь забавный. С головы до ногтя на пальце левой ноги. Такой забавный, что милые шторки с котятами просто завидуют и молча висят. — А как говорят в Нью-Джерси? — спрашивает он. Уходить за стойку ну вот вообще не хочется, и ведь никто не обидится, если официант задержится у столика? — Неадекватно, — Клинт ухмыляется, но не так, как делает это каждый день, когда они обмениваются колкостями. — У нас штат неадекватных водителей. — Видимо, их просто сослали из Бруклина, — жалуется Пьетро, хотя, вроде, у него нет такой привычки. Не в его правилах. Тупой кодекс чести: делать беззаботное лицо, жать плечами и не тревожиться по мелочам. Раньше единственной не-мелочью была только Ванда, а сейчас Пьетро беспокоится даже об индейцах. — Когда голландцы приехали в Бруклин, они стали скупать у индейцев земли, — снова морозит Пьетро. Ну блин. — Это по официальной версии или на самом деле? — Клинт, кажется, не торопится, хотя он всегда торопится домой. К жене и детям. — Я не знаю, — Максимофф рисует возле «голубоглазки» машинку, потому что не может смотреть в эти самые голубые глазки. Глаза. У сорокалетних мужчин не бывает «глазок». — А что? — Просто в закон о запрете на посещение верилось больше, — Клинт давит смешок. И Пьетро зачёркивает «голубоглазку». Пишет: «Клинт». — В Нью-Джерси сначала тоже пришли голландцы. — Круто. Наверное, мои бабушка или дедушка из Нидерландов, потому что у нас в съёмной квартире, — комнатушке, но не хочется биться лицом об асфальт, как какому-то неудачнику, перед Клинтом, — никого не было ещё со времён колонизации. Мужчина смеётся, и Пьетро думает, что теперь надо больше шутить не над самим клиентом, а вместе с ним. Блин, Пьетро ненавидит думать. Это тоже не в его правилах. — Ладно, мистер Нью-Джерси, — к чёрту дурацкие, как часы Клинта, правила, — твой «как обычно»-заказ будет готов через… ох, отследи сам. Ну нет, подколы из жизни нельзя вычеркнуть. Это как лишиться руки или глаза, а Максимофф ни то, ни другое не был готов терять. Ему вообще ничего терять не хотелось. Ну разве что девственность. С Клинтом. Ну блин. «Как обычно»-заказ готовят до того, как мистер Нью-Джерси начинает смотреть на часы. На самом деле Пьетро не понимает, зачем Клинт их носит, ведь он никогда не опаздывает и, что удивительно и невероятно, никогда не торопится. А ещё Максимофф нравится дочке Клинта. Она говорит отцу: — Папа, у мистерррра официанта кррррасивые волосы. И Пьетро улыбается ей, принося молочный коктейль. Ему нравится по-доброму обходиться с детьми, потому что в детдоме с ним и Вандой никто особо не нежничал. У детдомовских детей отсутствует представление о ласке, но зато имеется смутный образ выживания и защиты. Пьетро наблюдает со стойки: у девочки русые волосы и придурочный нос, как у Клинта, а глаза не его — другие. Вроде, такие же голубые, но всё равно с налётом чего-то чужого и далёкого. А Клинт с его нью-джерсовским неадекватным акцентом всегда казался запредельно близким. — Зачем ты носишь часы? — спрашивает Пьетро зачем-то и как-то раз. — Они же дурацкие. — Подарок жены, — мужчина трёт запястье. — Оу, понятно, — Пьетро не извиняется, потому что не хочет просить прощения. Часы правда ужасные, а Клинт просто… Просто у Клинта есть семья и собственный мир, где он знает историю своего штата, никогда не опаздывает и любит жену. Пьетро мог бы противопоставить этому всё, что имеет, но они же не соревнуются, да? Пьетро пишет в блокноте (почти всегда) «Климт Густав» или «Мистер Нью-Джерси». И очень редко «Часики» или «Голубые глазки». А ещё реже «Белый халат». И ещё «Язва желудка». Только вот Клинт — любимая рана другого органа, у которого, по той же иронии, есть желудочек. Пьетро приносит кофе. Двойной эспрессо по утрам, капучино после работы. Клинт не добавляет сахара и пьёт быстро, глядя в экран телефона. Ванда смотрит на брата и видит, что тот не отводит взгляда от их ежедневного посетителя. Они не говорят об этом, потому что им не нужно говорить, чтобы знать друг о друге всё. Пьетро жмётся к её плечу в метро, и его волосы пахнут сладостями, как в детстве. — Как ты думаешь, — начинает брат, — у детей Клинта счастливое детство? — Им точно повезло с отцом, — отвечает она. Разговор не клеится, как старые кеды. Пьетро заматывает их изолентой и идёт дальше, потому что он беззаботный Пье(т)ро, выбравший не ту Мальвину. А если вышло с обувью, то с сердцем проблем не будет уж точно. Эй, доктор, тут у пациента изнутри сломаны рёбра. Возьмётесь за дело? Сменить работу, цвет волос и никогда не влюбляться в тех, кто носит часы. Пьетро улыбается, глядя в свой блокнот. Это было бы самым лёгким путём. Это было бы самым трудным решением. Побег от проблем не вмещался в Максимоффское «всё». И Пьетро никогда не будет готов к жертвам. Как и Клинт. Вернее, Пьетро лучше поживёт с неисправным сердцем, чем заставит его бросить семью и всю свою жизнь, которая держится на стальном канате. Просто мир Клинта ни капли не изменился. Максимофф проезжает свою станцию, глядя то ли на запись с лекций, то ли на ярко-синюю изоленту. А мирок Пьетро не выдержал столкновения с самым неадекватным нью-джерсовским водителем.