Смятение

Настоящую нежность не спутаешь Ни с чем. И она тиха. А. Ахматова

Тсуна готова была проклинать эту чёртову Италию, так легко перемоловшую привычную жизнь. Отец, конечно же, предупреждал, что здесь всё будет по-другому, он готовил её к этому в нечастые приезды домой. Тсунаёши, дочь Внешнего Советника, прямой потомок Примо – отец и Девятый прочили ей совершенно особую роль с тех пор, как Ноно посетил Намимори и обнаружил у девочки удивительный талант. Пожалуй, они с Емитсу тогда поступили мудро, оставив Тсуну с Наной. Женщина учила её быть прилежной и послушной, искренней и доброй – настоящей девушкой, а Емитсу развивал её талант, учил наблюдать и делать выводы. В сумме это дало сногсшибательный эффект, хотя сама Тсунаёши не могла без взгляда со стороны оценить его. Поразительно наивная и по-настоящему невинная, у высокого общества и циничных мафиози она вызывала улыбку – добрую или презрительную не так уж важно. Главное, что она казалась им простушкой и не вызывала подозрений. Как и было задумано. Тсунаёши была открыта миру, Тсунаёши не строила многоходовые планы – за неё это могли делать Емитсу и Девятый, пользующиеся результатами её наблюдений, основанных на гиперинтуиции Вонголы Примо. Второй Шерлок Холмс – была бы, если бы знаменитый детектив был интуитом, а не человеком с отточенной внимательностью и холодной логикой. В свои семнадцать она превзошла и Емитсу, и Тимотео, и сыновей Девятого – ни для кого из них интуиция не была тем самым шестым чувством, на которое можно положиться как на зрение и на слух. Но наблюдательность и интуиция не отменяли отсутствие жизненного опыта. Совершенно внезапно и против всякой логики она влетела в Реборна и увязла в нём, как в болото или в трясину: оступилась, не сопротивлялась, пока её затягивало глубже, потому что не замечала опасности; а потом ухнула с головой. Поначалу пугавший и смущавший её мужчина следил внимательными чёрными глазами и, казалось, тоже делал выводы из каждого жеста и неосторожно сказанного слова. Впервые встретив кого-то, кто кроме отца и дедушки Тимотео умел видеть людей за их масками, Тсуна повелась на задушевные разговоры, на лёгкую насмешку, на обаяние уверенного в себе мужчины, знающего, как вскружить голову девушке. Первый порыв тепла не обжёг, и мотылёк радостно полетел на огонь, где его уже поджидал мальчишка с прозрачной банкой. Пока за словами Реборна ещё ощущался подтекст, какой-то скрытый мотив, Тсуна оставалась осторожной, запрещала себе верить, вспоминала о предупреждениях Фонга, отца и Бьянки. Но в какой-то момент Реборн стал оглушающе-искренен, будто сделав для себя какой-то вывод. Ещё ни один человек не был с ней настолько откровенен – ни отец, ни даже мама; ещё никто никогда не говорил ей только правду, чистую и обжигающую щёки краской стыда. Это подкупало. Настолько, что Тсуна подпустила этого человека ближе, чем должна была, а Реборн не преминул воспользоваться сократившимся расстоянием. И это уже пугало. Потому что, несмотря на лишающие разума, воли, души поцелуи, несмотря на безумные выходки и игру на грани только, чтобы встретиться с ней, Реборн ни разу не сказал, что любит её. Были комплименты, были слова о желании обладать ею, спрятать от всех остальных, но ни разу не прозвучало слов любви. И только это удерживало Тсуну от полного растворения в нём (она чувствует, что теряет себя, и это страшно и мучительно-сладко), только это заставляло несчастного мотылька пытаться разбить банку вновь и вновь, даже понимая бессмысленность этих попыток. Только это – и Фонг. Иногда Тсуне казалось, что кто-то неправильно определил его Атрибут – Фонгу быть бы Дождём, успокаивающим и помогающим собраться с мыслями. Но потом, как в первый день знакомства, воздух, подчиняясь движениям тонких пальцев, обдавал её лёгкими порывами, и Тсуна понимала, что бывает и такой Ураган – укрощённый, дружелюбный, тёплый. Приятный смех, дружеские разговоры до и после их тренировок, а иногда и во время – близость совершенно иного рода, как и невероятная деликатность, настолько же естественная, насколько было показательным и демонстративным нарушение её личного пространства Реборном. Ласковый взгляд изменчивых глаз остужал разгорячённую голову и заставлял камнем падающее после встреч с Аркобалено Солнца сердце вспархивать легкокрылой бабочкой. После встреч с Фонгом Тсунаёши чувствовала себя умиротворённой и переполненной чем-то, ассоциирующимся с пушистыми котятами, и в душе её обжигающий полдень сменялся волшебством лунной ночи. Лишь однажды она почувствовала стремительную ярость Урагана – в вечер того дня, когда Реборн поцеловал её по-настоящему, заставил гореть, подчиняясь уверенным рукам (его триумф оседал горечью на языке, заставлял надрываться в истерике интуицию и отчего-то разрывал сердце). Тсуна тогда сбежала, а на тренировке прятала взгляд, хотя объективно ей нечего было смущаться – ведь Фонг всегда держался несколько отстранённо, не пересекая самим собой установленных границ. Но в этот раз Аркобалено Урагана мимолётно коснулся её предплечья, поправляя неправильное движение, и вдруг замер, а потом и вовсе положил ладони на плечи. Лёгкая дрожь по позвоночнику, испуганная мысль: «Слишком близко!» Тсуна не представляла, как он узнал, но прохладные ладони оказались ровно на том месте, где ещё несколько часов назад прожигали кожу руки Реборна. Всё произошло за какие-то доли секунд. Если бы не эти руки, лежащие на плечах, Тсуну вполне могло бы сбить с ног мощным порывом ветра. Низко загудел воздух, когда пара стала центром зарождающегося урагана. Губы смяли чужие – настойчиво, требовательно. Это было неожиданно и пугающе. От сузившихся глаз Фонга ёкнуло сердце, но уже в следующий миг он отстранился, взял себя в руки, извинился и предложил продолжить тренировку, будто ничего не случилось. Как будто мало было сердца, пошедшего против разума и воспитания! Такой несчастной и запутавшейся Тсунаёши себя не чувствовала давно. Мотылёк бессильно бился о прозрачные стенки, понимая, что умрёт быстрее, чем достигнет желанной и, казалось бы, такой близкой свободы. Поэтому, наверное, оценив вежливую (но не искреннюю) улыбку, Тсунаёши в сердцах сказала: – Хватит. Надоело, как же мне надоело… За что вы оба меня мучаете? Я не просила вашего внимания, напротив, просто хотела, чтобы меня не трогали. Так оставьте мою душу в покое! Я вам не игрушка! С этого дня будем считать, что вы мне ничего не должны. Фонг изменился в лице – мелькнуло удивление, осознание и что-то ещё, чему Тсунаёши не могла подобрать слов, но она уже отвернулась и с упрямым видом зашагала обратно. И, может быть, он успел бы сказать что-то, что изменило её решение, но в этот момент возле Тсуны остановился автомобиль, и один из приставленных отцом телохранителей, посетовав на то, что девушка стала очень проблемной подопечной, усадил её на заднее сиденье. Тсуна не сопротивлялась. Послушно доехала до дома, зашла в свою комнату… и больше не покидала особняк даже ради прогулок, спрятавшись от всего мира – а самое главное, от Аркобалено. Эти двое мужчин превратили её жизнь в не пойми что, в американские горки с головокружительными взлётами и падениями, полными адреналина и чувства опасности, – но огонька добавляли и окружающие. Например, была Бьянки, пришедшая к ней через две недели после начала добровольного затворничества (словно выцветшая, уставшая, с лихорадочно блестящими глазами) и с каким-то отчаяньем попросившая – потребовавшая – перестать общаться с Реборном. Конечно, к тому моменту Тсунаёши уже кое-что знала об их странных отношениях – поделились милые девушки, стремившиеся стать подружками дочери Внешнего Советника. Тсуна не была мстительной никогда, но в этом разговоре не удержалась, спросила, зачем же тогда Бьянки поспособствовала их знакомству. А девушка горько усмехнулась и призналась, что верила, будто всё будет как обычно, что это будет краткосрочный роман (месяц, не больше двух), и Реборн быстро потеряет интерес. Тсуна не нашла слов и даже не стала объяснять, что ни Реборна, ни Фонга она видеть больше не хочет. Был дон Тимотео. Конечно, беседу с ней (вызвавшую в душе священный трепет, ведь кто такая, в самом деле, Савада Тсунаёши, чтобы босс Вонголы посчитал необходимым поговорить с ней о тычинках и пестиках?) Ноно провёл в стиле разговора доброго дедушки и внучки, но это ровным счётом ничего не значило. В какой бы форме ни прозвучали слова босса, для членов Семьи они всегда оставались приказами. И Тсунаёши было не по себе от того, что красной нитью через весь разговор шло только одно требование – ответить на ухаживания одного из Аркобалено. Это разом подтвердило все смутные подозрения, возникшие ещё в тот вечер, когда Фонг предложил ей тренировки. Тсуна слишком хорошо знала своего отца. Савада Емитсу, может, и любил её; наверное, поэтому ей всегда оставляли иллюзию добровольного решения – но выбирать можно было только из тех вариантов, что предлагали ей отец и дедушка Тимотео. И так отчаянно горько было от того, что её снова использовали втёмную в каких-то грандиозных планах Девятого и его Внешнего Советника. Её не трогали ещё неделю. Не допускали гостей, пока Тсуна тенью скользила по коридорам особняка, чувствуя сжимающую горло обиду – на всех разом. Однажды ей даже показалось, что кто-то пытался пробраться ночью в особняк, но девушка сознательно заставила себя об этом не думать. Не хотелось видеть ни Реборна, пугающе настойчиво пытающегося привязать её к себе, ни Фонга, который, казалось, сам не мог определиться, чего он от неё хочет. А потом пришёл Емитсу и сказал, что скоро состоится церемония передачи Греха Вонголы сыну Девятого, и Тсунаёши обязана присутствовать. Отец погладил её по голове и сочувствующе сказал: «Ты никогда не будешь принадлежать себе целиком, как и я. Ты несёшь в себе кровь Вонголы, а это накладывает обязательства». «Я всегда на твоей стороне», – продолжил Внешний Советник, – «но тебе стоит подумать о благе Семьи. Аркобалено – сильнейшие из свободных киллеров. Ещё ни одной Семье не удалось привязать их дольше, чем этого требовал контракт». Тсунаёши смотрела широко раскрытыми глазами и считывала то, что сказано не было. О благе Вонголы и её положении ей и так всё детство напоминали. Фонг слишком близок к Триадам, он не войдёт в их Семью, а Тсунаёши никогда не отпустят так просто – для Девятого она слишком ценный ресурс. Так неужели отец с доном Тимотео сделали всё, чтобы привлечь внимание того, кого все считали лучшим киллером своего поколения? Конечно же, Аркобалено тоже были на Церемонии – все семеро, кроме их босса Луче Джильо Неро – на такое событие не могли не пригласить тех, кто в столь молодом возрасте стал легендой в мире мафии. Но только и Реборн, и Фонг от коллег и друг от друга держались особняком, и девушке хватило короткого взгляда, чтобы понять, что между ними что-то произошло. Церемония превратилась в пытку. От испытывающих взглядов двух мужчин Тсуне казалось, что её то медленно прожаривают в Пламени посмертной Воли, то заковывают в лёд, созданный Прорывом Точки Нуля. Сердце колотилось до аритмии, и казалось, что всем присутствующим слышен его неровный стук, перебивающий торжественные речи. Она не видела, что делает Девятый и его преемник, не слышала чужих слов, а только упорно смотрела в точку, где стена соединялась с потолком, и с трудом удерживала подбирающиеся к глазам слёзы. Столь откровенный отказ в праве решать самой, неизбежность финала, запланированного Девятым, приводили её в отчаянье. Наверное, поэтому взрыв, отбросивший её от отца, стал даже большей неожиданностью, чем для остальных гостей. И падающая балка могла бы стать последним, что она увидела в жизни, если бы не порыв Урагана, задержавший её на те несколько мгновений, пока сильная рука тянула Тсуну с того места, на которое должен был приземлиться пугающий снаряд. Прокашлявшись от поднятой пыли, Тсуна подняла растерянный взгляд на своего спасителя. Кричали люди, искали злоумышленников, кажется, пострадал Девятый Вонгола, а посреди этого хаоса Фонг держал её за руку, смотря встревоженными глазами: – Цела? Я боялся, что не успею. – Это было… вовремя. Но вы же стояли в другом конце зала… Фонг сжал крепче её ладонь, второй невесомо коснулся растрёпанных волос. – Как будто расстояние имело значение. Сердце бухнуло где-то значительно выше груди, кажется, в горле, и Тсуна с трудом сглотнула, собираясь ответить, спросить, правильно ли она поняла, но… – Тсунаёши, – девушка вздрогнула, когда над ухом прозвучал знакомый голос, а спину огладила горячая ладонь, вторая легла на талию. Кажется, в этот раз жар был не метафизическим, а вполне реальным – её сканировали Пламенем Солнца. – Ты в порядке? – Я… – она обернулась, встречаясь взглядом с Реборном. – Да, да. Всё хорошо, спасибо Фонгу. Аркобалено Солнца странно дёрнул уголком губ, но поднял взгляд на своего коллегу и очень серьёзно сказал: – Спасибо, Фонг. – Пожалуйста, – в серых глазах стыла безмятежность, и Тсуна чувствовала, что задыхается. Захотелось сбежать или хотя бы ускользнуть из чужих рук, но она боялась, так глупо боялась… Слова отца о благе Вонголы горели в памяти, словно выжженные калёным железом, и она подчинилась чужим рукам, требовательно ощупывающим её на предмет повреждений. Под охрану её вернул Реборн, и подавленная девушка послушно последовала в безопасное место, чувствуя, что совершила непоправимую ошибку. Через час её нашёл отец: – Дон Тимотео в госпитале. Дечимо пытается найти тех, кто организовал покушение. Гостей пока не выпускают из здания, несмотря на их возмущение, под предлогом обеспечения безопасности, – он замолчал, непонятным взглядом смотря на погружённую в свои мысли девушку. – Тсуна. Если есть что-то, чего ты желаешь на самом деле, сейчас самое время принять решение. Девушка подняла голову в изумлении, понимая, что хотел сказать ей Емитсу, но мужчина уже выходил из комнаты. Ей подарили свободу выбора. Вскочив, она нервно заходила по комнате, желая воспользоваться шансом и в то же время боясь ошибиться. «А если я всё придумала? Откуда мне знать, о чём он думает на самом деле? Что он хотел сказать?» – стало ещё страшнее, но Тсуна упрямо стиснула зубы: – «Не спрошу – не узнаю». Гостей – злящихся, паникующих – размещали по комнатам, и найти среди них одного-единственного человека было бы сложно, не веди её сейчас интуиция. Куда сложнее было не попасться на глаза тем, кому не следует. Оглядываясь по сторонам, Тсуна постучала в дверь, всем сердцем надеясь, что сделала правильный выбор. Открыв на короткий, но громкий стук дверь, Фонг с удивлением воззрился на нервничающую и встрёпанную девушку: – Тсунаёши? – Впустите? Мужчина посторонился. – Что-то случилось? – Да. Нет. Чёрт! – Фонг приподнял брови, впервые услышав даже столь невинные ругательства из уст Тсуны. – Во-первых, я хотела ещё раз поблагодарить вас, а во-вторых… – она судорожно вздохнула, будто ей не хватало воздуха, посмотрела полными паники глазами, и мужчина уже подался вперёд, намереваясь спросить, что не так, когда она всё-таки решилась: – Я не уверена, что вам нужно это услышать, ведь вы сами ни разу не намекнули мне об этом, но я не могу упустить такой момент… сейчас, когда все заняты, и некому проследить, чтобы мои поступки были продиктованы исключительно благом Вонголы, а не глупыми эмоциями… – Вы… Тсуна подняла руку и криво усмехнулась: – Нет, погодите, мне и так страшно. К тому же это ужасно неприлично, мама бы не одобрила мои слова. Девушки не признаются первыми. Но когда дон Тимотео придёт в себя, мне не дадут ни шанса… Вы для меня не просто тренер и не просто друг, а… То есть, я просто хотела, чтобы вы знали, что небезразличны мне, что я вас… – голос сорвался, и девушка, зажмурившись, пробормотала: – ладно, неважно, скорее всего, я просто снова всё неправильно поняла … Не открывая глаз, она попыталась выбежать из комнаты, но через несколько шагов поняла, что что-то не так – дверь всё не приближалась. Открыв один глаз, Тсуна с удивлением обнаружила, что ноги на несколько сантиметров оторвались от пола. И прежде, чем успела испугаться, её заключили в осторожные объятия. – Я понял, – сказали над ухом. – Это не ты ошиблась, а я всё сделал неправильно, Тсунаёши. Это «ты», прозвучавшее почти интимно после подчёркнуто-вежливого обращения, смутило едва ли не сильнее, чем все поцелуи Реборна, и Тсуна закусила губу, боясь, что всё окажется ужасной ошибкой. – Сначала я недооценил твоего отца. После решил, что такой юной девушке совершенно ни к чему связываться с кем-то вроде меня, а потом мне показалось, что я опоздал. – Но на самом деле – успел вовремя? – Очень на это надеюсь, – серьёзно отозвался Фонг. Этот поцелуй совсем не похож на первый, в этих объятиях Тсуна плавится не от страсти, но от нежности, от них можно потерять голову, но не волю, и Тсунаёши впервые за долгое время чувствует себя свободной и невесомой. Крышка открыта. Мотылёк улетает в небо. И даже если на пути его встретятся грозы, попутный ветер всегда укажет безопасный путь.