Юбилейный

Чимину двадцать четыре. Чимин любит причинять боль неизвестным ему людям, слышать гортанные крики и чавкающие звуки крови где-то под ногами. Ему нравится видеть свои руки до запястий в крови, ему нравится знать, что эта кровь — чужая, кровь, которую он пролил себе на рубашку, брюки и пол в подвале собственного дома. Все началось ещё в шестнадцать лет, когда мать бросила отца и вышла замуж за другого мужчину. Отчим любил поколачивать и неродного ребёнка, и новую жену. В один из летних вечеров, когда парню уже было семнадцать, отчим решил надругаться над его юным телом. Чимин закрылся в себе и терпел насилие отчима вплоть до совершеннолетия, но потом как будто сорвался с цепи. Вынашивать план мести долго не пришлось — Пак-младший через какое-то время убил мужчину на заднем дворе дома и закопал в холодную землю. Он мешал кровь, пот и слезы вместе с землёй и гадко смеялся: наконец-то справедливость восторжествовала и теперь никто не посмеет надругаться над его телом. — Чимин, я звоню в полицию! Ты убил моего мужа! — это были последние слова матери, после которых в ее череп Чимин всадил нож. Женщина упала на пол, закатывая глаза. Ее смерть была моментальной, а труп был захоронен на заднем дворе, рядом с отчимом. Зачем ему такая мать, которая ни разу не поинтересовалась о синяках и ссадинах, которая ни разу не послушала о том, что говорил сын? Сын умолял о помощи, рассказывал о насилии, а в ответ слышал только: «Ты все выдумываешь, Чимин! Это чтобы я с ним развелась, да?!» — Теперь ты будешь с ним навсегда. Через два дня Чимин решил перепрятать трупы в другое место. Мало ли, приедет полиция, мало ли, коллеги матери наведаются. Да и надо бы придумать себе алиби. На руку играло то, что дом семьи Пак находился на отшибе и первые дома от него начинались только через пятьдесят метров. За домом — лес, в который Чимин и перенёс затхлые тела матери и отчима через задний двор. Он закопал их глубоко, закопал не с краю леса, а в глуби, где не ступит нога человека ещё лет десять. А на раскопанном месте на заднем дворе Чимин посадит цветочки, чтобы если что — было оправдание сырой земле. Через четыре дня в дом к Паку, действительно, заявилась женщина лет сорока, это была коллега матери и по совместительству хорошая подруга. Расспросы закончились на «я не знаю, они уехали вдвоём куда-то по делам». Подросток знал, что у женщины вопросов не возникнет, потому что мать с отчимом, действительно, часто уезжали, не сказав ему ни слова. Через месяц его родители считались пропавшими без вести, а Чимин выдохнул спокойно. Но ненадолго. Теперь каждый вечер у него чесались руки. Каждый вечер он жаждал чьей-то смерти, жаждал видеть боль на лицах людей и видеть страх, застывший в глазах. Своеобразная эстетика. Теперь Чимин выходил на охоту каждую ночь. Он искал симпатичных девушек и парней, поздно возвращающихся домой, оглушал по голове и вёз безвольных кукол к себе домой на машине матери. Машину отчима пришлось утопить в реке, что неподалеку: все для правдоподобности версии об исчезнувших родителях. Жертв он убивал моментально, когда те открывали глаза. Методы убийства только всегда были разными, а трупы отправлялись в лес проведать родителей. На счету у Пака — пятьдесят девять убийств. Пятьдесят семь невинных парней и девушек, отчим и мать. Следующий ход сегодня ночью — и парень выбирается на охоту. Он приветливо машет соседу и говорит ему, что едет на вечеринку к друзьям. Сосед настороженно просит быть осторожнее, потому что в Сеуле объявился маньяк — и за пять лет убил уже пятьдесят семь человек. Парень отшучивается — и говорит, что никакому маньяку его не достать, а когда скрывается на авто из виду — хмыкает. Конечно, не достать, ведь маньяк — он. Юнги был самым обычным. Вырастила его лишь мать, отца мальчик не знал и знать не хотел. В школе отличником он не был, зато хорошо играл на фортепиано и этим окупал любовь матери. Но жизнь на то и жизнь, чтобы строить подлянки. Когда Мину было пятнадцать, его мать умерла. Ее убили в пьяной драке в круглосуточном магазине, где она и работала. Мальчика отдали дяде. В этой семье уже были дети, и Юн просто был лишним. За пару лет из хорошего мальчика Юнги превратился в плохого. К семнадцати хрупкое тело покрылось несколькими татуировками и многочисленными порезами вперемешку с ожогами от сигарет. Юнги много курил, но пить себе не позволял даже в барах, хотя наведывался туда частенько. И вот опять конец учебной недели. На подростке рваные джинсы и белая растянутая футболка. Юнги проводит в клубе несколько часов и решает, что пора. Внутри как-то гадко от всех этих пьяных людей, что чуть ли не трахаются на танцполе. Мин уходит на улицу, бредёт по ночному городу, выкуривая несколько сигарет и напевая какую-то песню. Домой не хочется. Там будут опять кричать и бить, будто это поможет воспитанию неродного сына. Но Юнги уже ничего не изменит. Он умер внутри, хотя, будто жив снаружи. Все это лишь маска, притворство, но никак не правда. Молодой мужчина останавливается на неосвещенной одной из улочек Сеула и выбирается из машины. Теперь охотиться приходится далеко от дома и в разных частях города, чтобы не привлекать внимание и сбить с толку полицию. Парень проскальзывает в тёмную подворотню и ждёт: может, сегодня ему улыбнётся удача... И да! Чимин видит хрупкую фигуру подростка, которая тоже ныряет в подворотню. Мальчишка спешит. Видимо, боится и знает про маньяка, гуляющего по Сеулу? — Эй, — громко произносит Чимин, — закурить не найдётся? Сигареты ему не нужны. В его кармане целая пачка плюс зажигалка. Ему интересен парень, которого пока тяжело разглядеть в темноте. Мин дергается и вытаскивает из заднего кармана пачку с одной сигаретой и протягивает ее незнакомцу: — Да. Чимин хмыкает и тянется за сигаретой, но хватает мальчика за запястье, резко выкручивает его руку, жмёт спиной к груди и зажимает ладонью рот, в которой — смоченный хлороформом платок. Мальчишка теряет сознание — и теперь его жизнь в руках Чимина. Чимин давит довольную улыбку и тащит пацаненка к машине. Укладывает на заднее сидение и мчится домой. Ему поскорее хочется сковать хрупкое тело и несщадно убить, но... только теперь Чимин обращает внимание на то, как выглядит парень. В груди что-то ёкает: такой красивый и безмятежный. Руки в татуировках и шрамах, волосы — мятные. Интересный выбор... Может, отпустить? «Чимин, ты долбаеб? Тогда этот пиздюк пойдёт в полицию и сдаст тебя с потрохами». Красивый мальчик. Наверное, Пак помучает его немного, а потом убьёт. Полюбоваться на живого мальчишку ещё недельку будет можно. Чимин паркует авто в гараже и через него спускает хрупкое тело в подвал. Через это место прошли многие жертвы, но долго тут не задерживались. Подросток уже приходит в сознание и что-то мычит, а Чимин крепко вяжет его тело к холодному металлическому стулу. У него Пак изымает телефон и ключи; больше при парне с собой ничего нет. Чимин поправляет мятную челочку ребёнка и становится напротив в паре метров, ожидая, когда тот совсем придёт в себя. Освещение здесь тусклое, но видеть позволяет отчётливо. Красивая молочная кожа подростка почему-то влечёт, но Чимин пока терпит. Терпит и ждёт первого вопроса. Юнги приходит в себя и не может поверить. Все как в фильмах ужасов и даже, наверное, хуже. Страх охватывает тело холодной дымкой и тревожно давит на сознание. — Что за хуйня? — спрашивает мальчик, хмурясь и смотря на мужчину, что совсем не похож на преступника. «Может, это шутка такая... Да нет, не похоже» — Если ты собрался меня убить, то я буду тебе очень благодарен. Знаешь, я правда признаю тебя хорошим человеком, — спокойно выдаёт Юнги, немного крутясь на неудобном холодном стуле. — Только... Можно мне последнее желание? А лучше три... Хотя, нет, у меня их всего два. Чимин до сих пор молчит. Ему интересно и жертва какая-то необычная. Чисто из интереса парень слушает болтовню мальчишки и клонит голову набок, вскидывая брови на лоб: — Обычно... мои жертвы умирают через пятнадцать минут, как попадут сюда. Ты пока что жив. Черт его знает, красивый ты, поэтому убивать я тебя буду медленно. Юнги хмурит бровки. «Красивый? Кто? Я?» Молодой мужчина делает пару шагов вперёд и склоняется над лицом подростка: — Какие ещё желания? —Ну... Первое: я хочу печенье с шоколадной глазурью и стакан молока. Вот. Я просто хочу попробовать это до того, как ты меня убьёшь. Мин говорит так спокойно, что даже и не скажешь, что его что-то волнует. Чимин совсем опешивает, но вида не подаёт. Он — серийный убийца, маньяк, но... «Чего, блядь? Печенье? Молоко? Что ты несёшь, малыш?» Но таких он ещё не встречал. Его молили о пощаде, просили отпустить, рыдали, стонали, но чтобы так спокойно перед смертью просить стакан молока и печенье... Это было что-то новенькое. — Просить у маньяка печенье и молоко... Ты же понимаешь, как это абсурдно звучит? — задаёт совершенно адекватно назревающий вопрос Чимин. Вообще-то Пак хотел уже приступить к нанесению увечий, но теперь ему, сука, интересно, что ещё вычудит этот малой перед смертью. Юнги дует губки и обиженно смотрит на Пака. — Ну тебе что, сложно? Ты в любом случае меня убьешь. Так дай ты мне перед смертью вкусняшку. Дома мне не давали за «нехороший вид». Я что, даже перед смертью не заслужил ебаного печенья? — тараторит Мин, хмурясь и явно расстраиваясь. Чимин хмурится и отстраняется. Что это за хуйня такая? — Будет тебе печенье. Зовут тебя как? Чимин все же достаёт из кармана целую пачку сигарет, выуживает из неё одну и прикуривает. Пак делает всего лишь две затяжки, а затем прижигает открытое колено подростка. Будут ему ещё малолетние уебки указывать. Если красивый — это не значит, что тебе все можно. — Мин Юнги, Шуга, — отвечает Юнги, хмыкая, когда сигарета обжигает колено. Юн не издаёт не звука — слишком привык. Он смотрит на Чимина и поднимает бровь. — Наверное, я похож на пепельницу... Чимин вновь диву даётся, возвращает сигарету к губам и зажимает ту ими. — Чимин, будем знакомы, — парень затягивается и выдыхает клубы дыма изо рта. Блять, а за печеньем придётся идти, ведь пообещал. А ещё Чимин обещает себе, что не коснётся красивого лица подростка ничем. Уж слишком оно красивое. Им лучше любоваться без наличия на том шрамов и ссадин. Чимин поднимается в дом и находит печенье с шоколадной глазурью. Находит ещё обычное и шоколадные конфеты. И самому смешно: Пак идёт к подвалу и несет поднос со сладостями и стаканом молока. Такой чуши он себе в голове даже и представить не мог. — Соскучился? — хмыкает Чимин, опуская поднос на стол. На столе, помимо подноса, всеразличные инструменты, элементы БДСМ, включая плеть и всяческий хлам. Юнги все это не смущает, единственное, что его заботит — печенье. — Очень, — саркастично отвечает подросток и облизывает губки, — О, это как дома, всегда хотел попробовать его, — Юнги каждый вечер наблюдал как его братья ели печенье с молоком, но самому ему «родители» не давали. — Ты меня покормишь или развяжешь? — учтиво интересуется Юн, поглядывая на зафиксированные руки, — У меня два по стометровке, так что не бойся, на руках уж точно не сбегу. Чимин медлит. Жертва ему попалась очень болтливая и не глупая. Плюс ко всему этой самой жертве и не очень страшно, а Чимину нужен страх. Вопиющий ужас, немой крик на лице и мольбы. А тут, блять, печенье. — Пиздец, у меня впервые такое, — в сердцах негромко произносит Чимин, но так, чтобы Мин услышал. Мужчина развязывает руки подростка, берет запястья в ладони и рассматривает. Под молочной кожей — синие красивые полосы. По ним бежит кровь. Тёплая. Чавкающая под ногами... Но Чимин будто бы теряет к той интерес. Интерес к крови мальчишки, который его не боится. Чимин ставит на колени Шуги поднос со стаканом молока и вазой печенья. — Ты девственник? — А как ты думаешь? — искренне интересуется Мин, берет в пальцы печенье и откусывая его, прикрывая глаза и мыча, — Спасибо. — Я задаю вопрос — ты отвечаешь, — злится старший, складывая руки на груди, — Не за что. — Это так вкусно... Парень запивает все молоком, оставляя белые «усики», и откусывает ещё немного с таким видом, будто это самое вкусное блюдо в его жизни. Чимин делает пару шагов вперёд и склоняется над жертвой. — И не целовался никогда? За вопросом следует ухмылка. Чимин тонет в шоколадных глазах юнца и ждёт ответа. — Если бы ты спросил, какое мое второе желание, то сам бы понял, — отвечает Мин, отпивая немного молока и наслаждаясь печеньем. — Да, я девственник. Да, я не целовался. И что? — Жалко, наверное, умереть девственником. Или ты приберёг для этого второе желание? Чимин усмехается и стирает большим пальцем правой руки «усики» над губами Мина. Паку нравится игра, что затеял ребёнок. Пусть это и не то, что всегда происходило в этом подвале, пол которого заляпан засохшей чужой кровью, но интересно же. — Нет, я хотел попросить только поцелуй, но что-то передумал, — отвечает Мин, доедая последнюю печеньку и допивая молоко, — Еще раз спасибо, прости, посуду за собой я помыть не смогу. Чимину все равно. Если ему захочется, он сам поцелует, но это не в его интересах. Старший забирает поднос с коленей парниши и возвращает на стол. А ещё теперь тот колеблется: вязать руки Мину или нет? Чертов мальчишка. Почему попался именно он? Сейчас бы убил бы какую-нибудь шлюху и спал спокойно, но нет. Чимин все же связывает руки мальчишки спереди, берет стул и садится напротив. Раз уж у него появился собеседник, значит, они поговорят. Все равно в итоге Мин умрет и всю правду Чимин закопает в землю. — Когда мне было семнадцать, меня изнасиловал отчим. И насиловал вплоть до совершеннолетия. — Печалька, — спокойно отвечает Мин, пожимая плечами, — Дай угадаю, ты обозлился на весь мир и решил мстить. Надеюсь, отчима ты убил? Старший рычит. Да что этот Мин Юнги себе позволяет? Печалька, блять. — И отчима, и мать. И ещё пятьдесят семь человек. Ты будешь юбилейным. Чимин скалится в нездоровой улыбке и закидывает ногу на ногу. По привычке он вертит в пальцах зажигалку и выдыхает. Какое-то нестабильное желание переебать глупому подростку и милостиво отпустить. — Какая честь... — хмыкает Шуга, облокачиваясь на спинку стула и осматривая Пака, — Забавно все же... Когда моя мама умерла, я хотел убить тех, кто это сделал. А ты свою сам убил. Жаль, что нельзя поменяться... Юнги вдыхает и носком ботинка тыкается в носок Пака. — Не кисни, ты же там хотел убивать меня, так давай. Я надеюсь, насиловать не будешь? — Я и не кисну, — ещё громче рычит Чимин, грубо отпихивая от себя ногу Мина, — Я решил убивать тебя медленно. Уж очень ты интересный. А насиловать не в моих приоритетах. Молодой мужчина привстает и хватается за горло мальчика, заглядывая в его шоколадные глаза. «Что ты такое, Мин Юнги?» Чимин давит ехидную улыбку и сдавливает пальцами глотку жертвы. Сдавленный вздох ласкает слух: ну хоть что-то. Юн смотрит в глаза Чимину, пытаясь поймать ртом воздух, открывая его как рыба, но не выходит. Но все равно в глазах мальчика нет страха, только отчаяние. Юн прикрывает глаза и даже не дёргается, чувствуя, что задыхается. Чимин отпускает Мина и позволяет ему отдышаться. Впервые в нем зародилось сострадание, но он старается затоптать его так неумело и безжалостно. Ну не хочется делать этому мальчишке больно, хочется отпустить. Уложить в постель и накормить вкусным печеньем ещё раз. Помутнение разума Пака исчезает вместе с пощечиной. Он несильно отвешивает хлёсткую пощёчину Шуге и улыбается, щурясь и кусая пухлые губы. — Почему ты меня не боишься, Мин Юнги? — Потому что ты — моя смерть. А я не боюсь умереть, Чимин, — отвечает хриплым голосом Мин, проходясь по пересохшим губам языком, — Я просто готов вынести все твои издевательства над моим телом ради смерти. Все это ерунда по сравнению с тем, что у меня внутри. — Тогда, наверное, проще убить тебя сразу? Верно подмечено, но Чимин не хочет так быстро расставаться с Мином. Старший подаётся вперёд и ласково, совсем неподобающе маньяку, целует тёплые губы Шуги. Наверное, стоило бы оставить последнее желание на время перед самой смертью, но уж очень хотелось коснуться губ ребёнка, который вызывает у Чимина какие-то непонятные чувства, который заставляет колебаться. Колеблешься — не убийца. А тут и мучить даже не получится — ребёнку все равно. Юнги прикрывает глаза и не удивляется даже поцелую. Мальчик неуверенно двигает губами навстречу и подаётся грудью к телу Пака. Юн осторожно отрывается от губ убийцы и смотрит в пол. — Считай, ты выполнил мое последнее желание... — Спокойной ночи, — хмыкает Чимин, выключая свет в подвальном помещении и поднимаясь по ступенькам вверх. Дверь захлопывается. Чимин валится на кровать и прикрывает глаза. Тянет его к этому мальчугану. Тянет невероятно, хоть он и знаком с ним чуть больше часа. Ладно, завтра он придумает, что сделать с Шугой. Может, даже завтра убьёт. Главное, чтобы снова не теряться во взгляде подростка и не сострадать. Только смерть, только боль, только кровь. «Потому что ты моя смерть» Молодой мужчина проваливается в тревожный сон. Другие ему не снятся. Юн не любит темноты, но выбирать не приходится. Мальчик пытается поудобней устроиться на стуле, но выходит это плохо. Руки и ноги затекли из-за крепких верёвок и отдавались неприятной болью. Мин ещё немного ёрзает, из-за чего роняет стул и вместе с ним падает на пол. — Черт! Чимин резко открывает глаза от приглушенного хлопка. — Что за?.. Так как и есть, помятый и с отлежанной щекой, он спускается в подвал и включает свет, замечая подростка на полу. — Ты не ушибся? — да, самый лучший вопрос для маньяка-убийцы. Прям вяжется с образом нереально. Чимин с легкостью поднимает тяжёлый стул и отвязывает Шуге руки. Под стулом те сильно передавились и из-за этого в них перестала поступать кровь. Старший начал осторожно тереть пальцами миниатюрные красивые ладони и разгонять по ним кровь. — Нет, не сильно. Я могу лечь на полу? Мне не очень удобно спать на стуле... — просит Юнги, рассматривая свои руки в чужих ладонях и хмурясь, потому что немного больно. — Ты хороший, Чимин, — внезапно говорит Мин; да, хорошо подобранные слова для человека, что скоро тебя убьёт. — Я совсем не думаю, что ты виноват в том, что сделал и в том, что сделаешь со мной. Тебе просто слишком больно. Я даже рад, что моя смерть будет не напрасной. Ведь она поможет тебе хоть немного почувствовать облегчение, да? Чимин вздрагивает, но не отвечает мальчишке. Маленький проницательный Шуга попал в точку, но ошибся лишь с одним: Пак не хороший. Хорошие люди не совершают жестоких убийств и не наслаждаются кровью на ладонях. Чимин недолго думает и отвязывает парнише ноги. Тянется к столу и берет наручники. Мысль, конечно, очень дурацкая, но ведь он ещё никого не пытал. Все жертвы жили от силы пятнадцать минут в этом подвале. Старший сковывает чужое и своё запястье наручниками, а ключ оставляет на столе в подвальном помещении. — Идём спать ко мне на кровать. И без глупостей, — рычит Пак; из образа маньяка выходить не стоит, а то этот пацанёнок уже считает его хорошим. Юнги кивает и поднимается на ногах, что слишком плохо держат его из-за онемения. До комнаты Чимина они идут молча. Юнги как-то не хочется говорить, да и смысла нет. Все сказанные им слова останутся только в голове Чимина, в голове убийцы. — Красивый дом, — подмечает Мин шепотом. — Как и ты, — выдыхает старший и укладывается на постель, потянув к себе Мина. Чимин прикрывает глаза, чтобы снова погрузиться в дрёму, но на его бедро неожиданно укладывается что-то мягкое. Парень игнорирует закинутую на себя ногу Шуги и сдерживает улыбку. Миленько. Маньяк-убийца спит с жертвой в одной постели почти в обнимку. Юнги прижимаемся к тёплому телу и прикрывает глаза. Он слишком замёрз, а в постели с убийцей вполне тепло и даже уютно. Мин быстро засыпает; мысль о том, что это его последняя ночь, совсем не пугает мальчишку. Чимин заботливо накрывает тушку уснувшей жертвы одеялом и кусает губы. Осознание всегда приходит поздно, но... как-то не совсем хочется убивать Шугу. Но и оставить он его не может, потому что доверять кому попало слишком рискованно. Хорошо хоть Чимин не сказал, где закопал все тела. Старший понимает, что он болен, понимает, что неправильно получать удовольствие от стекающей по запястьям крови. Блять, Чимин в смятении, этот мальчишка его комкает, словно испорченный чернилами лист бумаги. И неужели вот так просто согласен на смерть? Просто без крика и страха в глазах? Что же такое в жизни Мина произошло? Он не пережил смерти матери? Мужчина проваливается в сон. Слишком тяжело, слишком сложно. Юнги просыпается немного раньше и замечает, что Чимин не застегнул наручники плотно, по тому они спали с тонких миновских запястий. Юнги может уйти, но он остаётся, обнимает Чимина, что выглядит совсем безопасно во сне и спокойно дышит. Чимин дует щеки и причмокивает пухлыми губами. Во сне он тянет ближе к себе хрупкое тело подростка, тычется тому в шею носом и, действительно, дышит спокойно. Во сне люди ведь не отвечают за свои телодвижения и поступки, а иногда даже слова. Но... ведь сонные и пьяные люди теряют возможность носить маску и их сущность вырывается наружу? Рядом с Паком тёпленькое тельце, в груди того стучит сердце и качает кровь по всему телу. Кровь... Старший сквозь сон гладит пальцами плечико жертвы, по прежнему тыкаясь в тонкую шею Мина носом. Юн смущенно улыбается, подмечая, что во сне это маньяк вполне себе милый. Мин все же поднимается и находит кухню, где жарит оладьи. Когда вся комната заполнилась вкусным запахом, Юн вернулся в кровать и вновь обнял Чимина. — Просыпайся, уже час дня, пора убивать людей. Чимин открывает глаза и резко садится на постели. Приподнимая запястье, он осознает, что наручники пустые, а Шуга какого-то черта ластится к груди и обнимает. — Я не... не понял? Спросонья, конечно, понять что-то очень тяжело, но теперь Чимин улавливает приятный аромат из кухни. Оладьи? Что за чушь?! Пак смотрел тысячи страшных фильмов о маньяках, и не в одном из них не было такого, чтобы жертва и серийный убийца так хорошо ладили, беседовали, обнимались и готовили друг другу завтраки. Потом до Чимина доходит, что Мина здесь ничего не держит: наручники свисают лишь на запястье старшего. И... Что за хуйня?? Чимин приобнимает осиную талию подростка и на всякий случай жмёт ближе. Вдруг на первом этаже уже оперативники и группа захвата? — Вставай и идём кушать, — конючит Мин, обнимая Чимина в ответ. Он хмурит бровки и смотрит на Пака недовольно, но спокойно. — Они же остынут и будут совсем не вкусные. — объясняет подросток, проводя рукой по груди Чимина. Да, все это ужасно странно, но разве так плохо? В любом случае Юн умрет совсем скоро, так почему бы не скрасить последние часы своей жизни? — Юнги, ты вообще понимаешь, что обнимаешь серийного убийцу? Мои руки по локоть в крови, а ты жмёшься к груди и плюс ко всему готовишь мне вафли. Чимин неохотно выбирается из объятий подростка и, гремя наручниками, плетётся к окну. Сосед вдалеке поливает грядки, а его жена развалилась на шезлонге. Красивый отдых рядом с убийцей в пятидесяти метрах от его дома. — Если мне не понравятся твои вафли — вернёшься в подвал, — обещает Чимин, покидая комнату следом за Мином. — Привяжу к ледяному стулу и больше не дам тебе печенья. Охуенно, Чимин. Угрозы просто лучше не придумаешь. «Не дам печенья»... На кухне Чимин плюхается на стул и берет в ладонь вилку. Поднимая взгляд на юнца, он слегка вскидывает брови и с ухмылкой замечает: — Ты, кстати, стоишь на том месте, где я убил свою мать. — Спасибо за подробности, — хмыкает подросток и ставит перед Чимином тарелку с оладьями. — Это не вафли, но вроде вкусно. Юн наливает Паку чаю и садится напротив убийцы, рассматривая его. — Ну, что? Я иду в подвал? Юнги говорит так спокойно, как будто они обсуждают какую-то бытовую вещь, такую, как к примеру покупку подушек (отсылка к «Когда наступит весна»). Чимин откусывает небольшой кусочек, наколотый вилкой, и отмечает про себя, что это очень вкусно. Сам он себе практически никогда не готовил, брал деньги из сейфа убитых родителей и покупал себе все, что захочется. Работы у него нет уже год, потому что надоело. Тяжело признавать, но еда Чимину пришлась по вкусу и обещание нужно сдерживать. Для вида Пак хмурит брови и как известный дегустатор в мире с недовольным видом пережёвывает вкусную пищу. — Не знаю, не распробовал ещё. Юнги смеётся, стуча кулачком по столу. Парень хватается за живот и чуть не валится под стол от смеха. Смахнув слезинки с глаз, парень стаскивает у Чимина один оладушек и пихает его в рот. — Боже, ты такой милый, не могу. Чимин давится оладьей и отпихивает от себя тарелку. Он дует губы и щеки, привставая со стула и ворча под нос: — Прекращай, иначе отправишься в подвал. И ночь проведёшь там, а не со мной в постели. И снова Пак даёт надежду на ещё один день жизни. Да что с тобой не так, Чимин? — Ночь? Ты что, меня не убьешь? — как-то обиженно спрашивает парень, надувая губки и хмуря брови. — Как тебе, кстати, оладьи? — Вкусные, — ворчит старший, игнорируя первый вопрос. Он набирает в стакан ледяной воды из-под крана и осушает за считанные секунды. «Ты что, меня не убьешь?» Убьёт, Шуга, не переживай. Но не сегодня. Или... не убьёт? Чимин хмурит брови, не зная даже, что и делать. Он в полном смятении со вчерашней ночи и все для него необычно. Как будто в первый раз. «Очнись, Чимин, ты убил пятьдесят девять человек. Что тебе стоит убить этого мальчишку?» Старший тянется к остро наточенному ножу, берет тот в руку и становится за спиной у мальчишки, что безобидно мотыляет ногами, не доставая теми до пола. Молодой парень неожиданно обхватывает талию подростка, жмёт торсом к стулу и подносит к горлу лезвие ножа. — Не надо со мной играть, Шуга. Если я дарю тебе целый день жизни — поблагодари, а не выебывайся. Шуга замирает и спокойно выдыхает. — Чимин, я не выебываюсь. Просто ты и правда милый. Думаю, если бы тот придурок не сделал это с тобой, ты бы был очень хорошим человеком. Ты и сейчас хороший, просто с жаждой убивать. Но это не твоя вина. Если ты сейчас хочешь меня убить — убей. Чимин бесится, бросает нож на пол и с рыком покидает кухню. Вот так и «умирают» серийные убийцы: приходит какой-то мальчишка без страха в глазах и воспринимает все как должное. Как вообще можно получить наслаждение от такого убийства?! Молодой мужчина плюхается на диван в гостиной, прикрывает глаза и сдаётся. — Можешь валить. Пиздуй в полицию, сдавай меня с потрохами и делай что хочешь. Я не получу никакого удовольствия от твоей смерти. Твои вещи в моем пальто в прихожей. Не будет никакого юбилейного убийства. Чимин приоткрывает глаза и видит, что его руки ходят ходуном, трясутся при десятибалльном землетрясении. В уголках глаз противно режет: хочется плакать. Ну да, вообще-то маньяки тоже умеют ронять из глаз слезы. Юнги не уходит, он идёт к Чимину и садится рядом. Мальчик гладит маньяка по голове и обнимает. — Эй, ну ты чего? Парень осторожно перебирает пальцами мягкие волосы мужчины, а второй рукой поглаживает его спину. — Чимин, посмотри на меня. Я не уйду, я тебя не сдам. Все хорошо. — Ты... идиот, скажи мне? Или... притворяешься? Чимин злится до скрежета зубов и рези в глазах. Говорить спокойно не выходит, приходится делать глубокие и долгие паузы в предложениях. Маленькие ладошки, что нежно ласкают его спину и волосы, хочется выдернуть с корнем. Но не по собственному желанию, не потому, что мальчик — жертва, а потому что бесит! Раздражает до такой степени, что доводит до нервного тика. Иначе как объяснить трясущиеся руки? — Тише... — Юн пересаживается на колени к Чимину. —Тише, тише, все хорошо, — мальчик гладит его по голове и обнимает как родного. У Чимина нет слов; стеклянными глазами он смотрит вперёд и не думает. Тяжело собраться с мыслью, когда твоя жертва сидит на твоих коленях и обнимает за шею, точно зная, что ее ждёт через какое-то время! Смерть! Старший старается выдохнуть, но, наоборот, задыхается. Раздражает и бесит, но успокоиться надо. Чушь. Не ждёт Мина никакая смерть. Чимин не видит в этом никакого смысла, потому что Юнги. Не. Страшно. — Чимин? Подросток решается и аккуратно целует Пака, прикрывая глаза и ненавязчиво сминая его губы своими. Старший ссаживает с коленей Мина, прерывая поцелуй. Вставая с дивана, Чимин показывает на запястье, которое обвивают дурацкие наручники. Видимо, те так сильно мешают и их нужно снять. Молча Чимин удаляется из гостиной, спускаясь в темный подвал. Нет, юбилейное убийство будет, но умрет не Шуга. Парень хватает со стола пистолет, забывая о наручниках. Неужели так сильно мальчишка повлиял на Пака? Стёр все грани между страхом и удовольствием? Наверное, так и есть. Убийца прикрывает глаза и открывает рот, поднося к нему дуло пистолета. Он просто вышибет себе мозги и все это закончится. Глаза наполняются слезами, которым объяснения и не дашь. — Юбилейный, — шепчет Чимин и спускает курок. Звук выстрела разносится по подвальному помещению, а в доме отдаётся лишь приглушённым стуком. Чимин падает на пол безвольной куклой, роняя из обмякших пальцев пистолет с красивой рукоятью. Неснятые наручники бьются о бетонный пол и отдаются характерным звенящим звуком. Кровь стекает под тело тёплым ручьём из сквозной раны в черепе Чимина. Юбилейный. Юнги слышит выстрел и мчится в подвал. Найдя окровавленное тело, Мин бросается в истерике обнимать уже мертвого парня. Он просто не может поверить, что сердце в этом теле больше не забьется...

***

— Мин Юнги, Вы приговариваетесь к пожизненному лишению свободы без права на апелляцию за убийство семьи Пак и ещё пятидесяти семи людей. Это были последние слова, услышанные Шугой. Парень свернулся в клубочек на холодном полу тюремной камеры. Никто никогда не узнает, почему он взял вину на себя за все убийства Пака.