Fixe

Нарния за гранью

Питер больше не собирается никого защищать, больше не собирается произносить парадно-грозные речи с пьедестала. Питер больше не король, более того никогда им не был — статую снесли и расплавили, сейчас, между прочим, послевоенное время, голод, король, не забыл? У Питера все руки в мозолях и ссадинах, ногти содраны, но больше уже и не больно — дальше только смерть. Старый дом изрядно потрепало, совсем как короля, но всё ещё на ногах, всё ещё держатся. Мебели больше нет, есть только шкаф в самой дальней спальне, а рядом стул, сделанный на скорую руку и грозящийся развалиться в любую минуту, особенно если некоторым надменным королям вздумается повеситься. Питер поднимается по лестнице, старается не запнуться об собственные ноги, заходит в спальню. Из окна в комнату пробивается серый свет, такой привычный для Лондона, ни одного яркого пятна — за этим делом, Пит, надо идти в другое место. У короля безумно болит голова, руки дрожат, а вены будто взрываются, будто вместо крови течет по ним лава — от всего этого хочется отмахнуться, хочется отдохнуть, но ещё не время, слишком рано. Питер остался один. Нет. Никого не осталось. Все погибли. Первым ушел Эдмунд — последним Питер потерял себя. Это казалось невозможным… Эта зима оказалась самой холодной за последние десять лет, именно в эту, самую холодную зиму он и умер. Питер работал на стройке, каждый день восстанавливая разрушенные здания, а вечером за столом его ждали Сью, Люси и Эдмунд, которые никогда не говорили, чем занимались и откуда на столе вновь еда. Тогда всё казалось правильным и нормальным, тогда все казалось… вечным Тем самым вечером Люси красовалась перед Сью своей новой курткой, которую было необходимо подшить, но холоднее от этого она не становилась. Эдмунд сдержанно улыбался, пытаясь не потревожить недавно запекшуюся кровь на разбитой губе. Это могло быть идиллией, если бы не… — Откуда? — прорычал Питер, зажимая брата в коридоре. — Эта зима скоро станет ещё холоднее, — Эдмунд не пытался вырваться, не пытался гордо смотреть в глаза, но все ещё лишь уголками губ улыбался. — Откуда ты взял эту куртку?! — руки сводило от силы и ярости, что скопилась от досады. — Не твоё дело. — Ты грёбанный эгоист, Эдмунд! Почему ты никогда не слушаешься?! Тебя же могли убить! — Потому что лучше я умру, чем буду смотреть, как мои сестры замерзают. Лучше уж мне самому… замерзнуть. Питер не хочет думать о том, что, возможно, это были последние слова Эдмунда. Не хочет думать, что брат именно с этой разбитой губой, с грустной улыбкой и упрямым взглядом безумно был похож на маму. Он совсем не хочет понимать, что погиб он совсем как мама — один. Той ночью выпало много снега, дороги замело, и множество работяг вышло на улицы с лопатами, чтобы вновь вернуться в строй, чтобы заработать ещё немного для семьи. Утром Питер не стал заходить к сестрам или брату, не стал будить, не стал искать завтрак — ушел, как и многие другие. Он как раз расчищал площадку на стройке, когда и нашел Эдмунда. Тот сидел неподвижно, присыпанный снегом, будто одна из статуй в парке. И лицо его впервые за долгое время было по-детски спокойным. Питер не плакал, не кричал, не пытался никого согреть. Он смотрел и не мог найти в себе абсолютно ничего. Возможно, это и было началом. Возможно, именно тогда Питер и понял, что означает слово «застывший». Сью сначала ругалась, кричала что-то о ненависти, об ответственности, а потом долго плакала, прося прощения у Питера, у Люси и у Эдмунда. За то, что не сберегла. Питер не мог поддержать её скорбь, не мог кричать или плакать, он обнимал дрожащие плечи сестры и смотрел на Люси, которая удивительно спокойно взирала на них. — Его забрала ледяная колдунья, — шепотом сказала она, — мне Тунас сказал. Больше имя Эдмунда ни разу не произносилось, только Сью не переставала плакать, а Питер делал вид, что не замечает — ни в нём её утешение, кажется, его больше нет. Зима прошла — многие люди погибли, братские могилы зарывали ночью без имён и прощаний. Так было нужно — а Питер не помнил, где именно он закопал брата. Любая яма звала его вкрадчивым шепотом, целовала в висок холодными губами. Время шло, а Люси всё ещё говорила о фавне по имени Тунас, который дует в странную флейту и творит ещё невесть что, у Питера, честно, не хватило сил дослушать. А Сьюзен терпеливо улыбалась, кивала и даже что-то отвечала, отчего Люси приходила в восторг и убегала в свою комнату. — Ей нужны друзья, — убирая тарелки со стола, пояснила девушка, — пусть и воображаемые, в её возрасте это нормально. Всё равно это лучше, чем мы с тобой. Ещё одно табу на разговоры в доме наложено, Питер мысленно смеётся, когда-нибудь из-за какого-то волшебного козла ему придётся наложить табу и на собственное дыхание. Вопреки обещаниям правительства, жизнь не становится легче. Людей стало меньше, а работы только больше, восстановить город практически из руин кажется невозможным, но, несмотря на это, Питер поднимается каждое утро, осторожно скидывает со своих плеч куртку, ту самую которую Он принёс, а после идёт строить то, что в собственной душе никогда не восстановишь — мир. Вечером он встречает всё такую же молчаливую и плачущую по ночам Сью. Встречает и вновь повторяет ту же ошибку — ни о чем не спрашивает. Его смерть была началом. На руках у Сью синяки, она скрывает их под рукавами, она прячет их, стараясь убрать руки под стол, но с каждым днём черные полосы на руках становятся ярче. — Откуда это? — Питер кривится собственному голосу. — Ничего страшного, — она улыбается вымученно, вновь прячет руки, — на фабрике, где я работаю, за парком иногда заедает техника, вот приходится чинить, иногда не слишком удачно. Этого ответа хватает, Питер боится задать ещё вопросы, боится сказать что-то ещё, боится нарушить то спокойствие, которое даровано. Люси смеётся за дверью в спальню, подпевая песням из камина, но в нём более нет пламени. Следующим вечером Сью не вернулась домой. Люси твердила, что ничего не повторяется дважды, ей так какой-то лев сказал, но у Питера на миг останавливается сердце, в голове набатом звучит голос Эдмунда, видением мелькают улыбки Сью — и становится ещё больнее, становится трудно стоять. И Пит бежит. Бежит, не разбирая дороги, но почему-то уверенный, что в итоге он найдёт нужный путь. Он находит. Сью лежит на земле — Питер не видит ничего вокруг. Её юбка задрана, а грудь не движется в такт дыханию — у Питера дрожат руки. Глаза потухли и уставились в одну точку — ноги отказали. Её волосы спутались и слиплись от крови — Питер целует её руку, ужасно холодную, окоченевшую. На её лице ужас — Питер чувствует этот страх кожей, даже несмотря на то, что Сью теперь уже ничего не боится. Холод и темнота подбираются все ближе, забираются под одежду и проникают в сердце, но сил противиться больше нет. Пит сидит на земле и снова не знает, что делать дальше, снова предательские слезы не текут по щекам. — Надо унести труп этой девки, а то запалят же, обязательно кто-нибудь сдаст, да, Рэндл? — мерзкие голоса, кажется, звучат отовсюду, но свет выдаёт с головой. Питер не знает, откуда берутся силы; не знает, почему руки перестали дрожать. И никто не узнает, где будут лежать их тела. Весь мир сливается в вихре красного и черного цвета. Питер слышит крики, но не видит, не понимает. Руки что-то судорожно сжимают, боль расползается по всему телу вместе с невиданной, невозможной лёгкостью. После Питер вновь подходит к сестре и целует её руки. Он не знает, что течет по его щекам — долгожданные слезы или кровь? Но если завтра за ним придут, то он скажет правду, не солжет и скроется, потому что Сью была невиновна, потому что эти ублюдки убили её. Потому что он убил их. Никто не приходит. Почтальон приносит оповещение о смерти некой Сьюзен Певенси — и Питер не узнаёт этого имени. Он глядит на свои руки, на них больше не видно крови, но она есть. Он глядит на куртку что лежит на кровати и на ту, что снял с покойника. Одинаковые. Питер смеётся, не узнаёт своего голоса и смеётся ровно до тех пор, пока воздух в лёгких не кончается, не начинает жечь всё изнутри, задевая сердце, покрывшееся ледяной коркой. Люси снова не плачет, а Питер находит в кармане свою первую дозу. Люси говорит о какой-то ледяной колдунье, странном Аслане, который почему-то не может прогнать эту ведьму, о фавне, который хотел её похитить. И об Эдмунде, который попался на удочку зачарованного Рахат-Лукум. Почти шепотом, она говорит о Сьюзен, влюбившейся в какого-то принца. Люси называет Питера Верховным королём, говорит о том, как он спасёт этот её воображаемый мир — Нарнию. Питер очень хотел бы. Вот только сам он не король, вот только ничего он не может спасти, даже себя. Он с ужасом глядит на смеющуюся Люси и не представляет, не может представить её замёрзшую и убитую. Девочка смеётся, закрывая глаза, подставляя неизвестно откуда взявшемуся солнцу своё лицо. Питер закрывает дверь на замок, забивает окна, спит на кушетке около двери, и его совсем не мучает совесть, только кошмары, но с ними можно справиться легко — не спать. Сьюзен умерла весной, её закопали в точно такой же безымянной могиле, что и Эдмунда. Питер, улыбаясь, надеется, что они там на небесах теперь рядом. Он не замечает, когда лето пробирается в город, не замечает, как небо заволокли тучи. И совершенно точно не может вспомнить, когда из дома исчезает Люси. Её следа не остаётся нигде, только платяной шкаф, словно насмешка, открыт нараспашку. — Нарния? — тихо спрашивает Пит, заглядывая во внутрь. Оказывается, туда так просто не попасть, Питер смеётся, достаёт свою первую дозу. Приключения обязательно должны смешаться с кровью, должны отпечататься на сетчатке, иначе какой в них толк? …. …. … . . Сколько это может продолжаться? . Новый приступ подходит всё ближе, Питер чувствует, научился. . Откуда в мире эта жестокость? … Новая доза уже наготове, Питер уверен: она станет последней — иначе не может быть. Организм больше не выдержит. Больше не выдержит голода, ломки, не выдержит… …. Откуда во мне эта жестокость? …. Питер больше не выдержит одиночества. Он смотрит на небеса, возможно, там и есть Нарния; возможно, там живёт мама, Люси, Сьюзен; возможно, там его ждёт тёплый Эдмунд. Очередная доза проносится по организму, стягивает мышцы в тугой комок, ломает позвоночник и бьёт по глазам, вырубая во всём мире свет…

…

— Питер! Питер! Ты в порядке? — звонкий голос Люси пробивается в сознание, будто сквозь вату. — Сью, он же не… — Всё в порядке, просто новый король решил, что посреди битвы ему тоже можно поваляться на траве. Вставай, даже Эдмунд и тот уже сидит, — Сьюзен улыбается, Питер слышит это даже сквозь строгие ноты. Слышит и боится открыть глаза. — Ну же, между прочим, я безумно голоден! — ворчит Эд. Питер выныривает из темноты и тут же болезненно стонет. Слишком яркое солнце. Слишком знакомые лица. Они вновь дети, улыбаются. Живы. Питер боится заплакать, боится выдать себя, боится вернуться назад, боится оказаться застывшим. Девчонки смеются, обнимают огромного льва и полуголого фавна. — Считаю эти сопли совершенно лишними, — фыркает Эд, избавляясь от тяжелой брони, — а ты? — Это ведь все правда? Не сон? Питер улыбается, глядит на светлый и чистый мир, так не похожий на прошлый. Улыбается и не видит, как устало глядит на него брат; не видит губ сжатых в тонкую полоску. — Всё хорошо, Питер, только

не ходи далеко в лес….