Хапун

Хапун История, произошедшая рядом Дело было, когда мне исполнилось лет девять. А может - десять. В те дни, когда я ещё наслаждался прелестями школы начальной, не ведая, в какой кошмар она обратится с четвёртого класса, вольно валял дурака в свободное от занятий время, и вместе с такими же оболтусами и с полного одобрения старших "наказал" жадобу-старикана с Госпитальной, а также зловредную управдомшу из жил-копа. Но об этих деяниях - лихих и достославных, я расскажу потом. А сейчас нас ждёт другая история - вполне мистическая и очень жуткая. Итак, событие сие произошло в одном из трёх жил-коповских домов, что во времена полёта Гагарина в космос были возведены внизу нашей длиннейшей и древнейшей улицы. Да-да, древнейшей - именно между ней и Робеспьера стоял княжий терем во времена Киевской Руси. И только построенное незнамо-кем городище пятого века до нашей эры на Карла Маркса, глиняные мазанки Трипольской культуры на "Копенгагене" да пещера охотников на мамонтов в Заречье были старше. Так вот: жил в тех домах народ разнообразный: служивый и не очень. Старший следователь "уголовки" по прозвищу "Лунь", главная снабженка-доставала Механического завода, на коей, всяк знает, путь до коммунизму держится, отставной "особист": балагур и краснобай, парочка инженеров с "ракетного", ещё какие-то невнятные инженера, директриса детского комбината (это не то, что вы подумали: нет там конвейера по сборке детей, а всего лишь комбинация ясель с детсадом), и прочие добрые граждане. А среди них - муж и жена, приехавшие додому с далёких Северов, где они были на заработках. Жили они... не то, что бы круто, но безбедно, и в дальнейшем могли особо не напрягаться с добычею денёг. Ещё у них была дочь и, кажись, сын, а также машина, что по тем временам являло редкость. Нельзя сказать, что они не особо "светились", однако и затворниками не были - по крайней мере, он. Не раз, проходя мимо к спуску на Луначарского, видел я его в кампании мужиков, "расписывающих пулю". Но вот однажды... Однажды вечером позвонил им в дверь человек. Дело было жарким летом, но гость пришёл в плаще-дождевике, при зонтике и в шляпе. В дальнейшем барышня божилась, что муж его не узнал - и немало удивился позднему визитёру. Но человек, отказавшись заходить, шепнул что-то мужу на ухо - и увёл его в душную ночь. Назад муж вернулся часа через полтора. Сказал: мол, человек тот - с Северов, а приехал от того, что ищет какого-то их общего знакомого. Промолвил то - и завалился спать, как ни в чём не бывало. Потом говорила жена, и не раз: слишком быстро он уснул. Как убитый. Либо - как подкошенный. А на утро, встав, заторопился на работу, пошёл на неё - и пропал. Жена на завод - там говорят, вроде домой ускакал. Она в милицию - нет, говорят, его среди задержанных, и в вытрезвителе нету. Позвонила на "скорую" - нет, в морг - нет, даже в психушку наяривала. Помчалась по городу в машине патрульной (милиционеры с собою взяли), все злачные места обошла-объехала - нету. А тем временем утро настало и весть с завода пришла: муж её на работу не явился. Тогда-то милиция и спохватилась - да ну выспрашивать про родичей-знакомых: кто они да где живут? И вечером того же дня отыскался след мужа пропавшего. Оказывается, после работы поехал он к матери в недальнее село, переночевал там, ничего особенного матушке не говоря - а поутру на работу заторопился, до которой не доехал. И никто из водителей, кондукторов, диспетчеров да пассажиров, его, вроде, не видал. Тут поиски развернулись всерьёз - да без толку. Лишь неделю спустя отыскался муженёк. Туристы его нашли. В смысле - шашлычники: выбрались на пикник в лесные овраги, что возле села того в изобилии есть - а тут он: тихий да синий, висит на осине. Давно висит - зверьё ноги пообгладывало. Сняли, осмотрели: побоев-порезов вроде нет. Сам, выходит, удавился, да только почему? И на чём? Шарф тот цветастый, на котором висел он, ни жена, ни мать, ни дочь не опознали. Тут уж милиция принялась натурально носом землю рыть, особливо после того, как жена о ночном визитёре припомнила. Да вот незадача, не видел того гостя более никто, хоть человек в плаще жарким летом и приметен. Рыли, рыли, ничего не нарыли и решили - то есть самоубийство обыкновенное. А что до шарфа и гостя - так, может, рассказал тот гость нечто душещипательное - вот мужик в петлю и полез. Да только, как я уже говорил, жил у них по соседству всяко-разный пенсионный люд, с советскими силовыми структурами связанный. А пенсионера-милиционера либо "бойца невидимого фронта" хлебом не корми - дай на старости лет прославится. И с такими же, как сами, да по всей "стране советов" они солидарны чрезвычайно. Одно слово - "старики-разбойники". И взялись они чинить расследование собственное. И даже кое-что нашли, да картины то не прояснило. Как выяснилось, познакомились супруги на Северах, а прежде друг друга не знали. До того главу семейства крепко по Союзу помотало - ну чисто от алиментов тикал. Проверили эту версию - глухо. Принялись искать: уж не водилось ли за ним каких-то тёмных дел? Тоже, вроде, нет: правда, деньгами он по молодости сорил, но на Северах такое не в диковинку. А сколько он зарабатывал да куда тратил, уже не посчитаешь по давности-то лет. Интересовались: не работал ли он в местах, с золотишком связанным или ещё с чем, что хитить можно? Тоже нет: всё больше по нефтегазовой части, а газ, понятное дело, в рукаве не унесёшь. Ещё интересовались - не было ли у него несчастной любви? Тож, вроде, нет, хоть в молодости и ходил он по женской части преизрядно... Непонятно всё. Не из-за чего ему было жизнь кончать! А - закончил. Народ меж тем всякие шпионские версии повыдумывал: мол, ночной гость тот был как есть шпиён иностранный. Чушь, конечно. Даже я в те года, и то понимал: так глупо себя шпионы не ведут. Да и Эрудит, от кого мы и знали о ходе "стариковского расследования", над версией этой смеялся в голос. Но что-то жуткое в истории той явно прослеживалось, и все, кто слышал рассказ вдовицы из первых уст, в том соглашались. Известно: человек подмечает нечто несообразное даже тогда, когда у него и слов-то на описание этой страстности не хватает. Так и здесь - говорила вдовица: мол, тот визитёр поздний не только одёжей отличался. Одёжа, если вдуматься, пустяк: ну, летел самолётом, с холода да в жар: где ему переодеться да куда шляпу деть? Иное поразило - лицо пришельца. Рожа, говорит - ну чисто крокодил, а всё из-за глаз. Пустые они, будто нету там души вовсе! Да и муж, с разговору вернувшись, не лучше выглядел. Хорохорится, а если вглубь глядеть - будто смерть свою увидал! Ну да рассказ - рассказом, а факты - фактами. Порыли носом землю "старички-разбойнички", да и охололи, тем паче, что на них родичи вдовы наседать принялись: мол, помершего мужика не воскресишь - новый потребен, а вы шебутением своим девке личну-жизнь разбиваете! Лучше бы охаяли покойника малость: мол, по другой муженёк сох, от того и повесился - а то она вскорости вся слезами изойдёт, а ей, промежду прочим, надо детей кормить, что в одиночку несподручно. В общем - убедили сыщики самочинные вдовицу, что то простое самоубийство: от любви несчастной, следствию неведомой. А иную версию произошедшего я услыхал лишь несколько лет спустя. И рассказала мне её всё та же Оксана Мыкытовна во время нашего очередного отдыха "на даче". Дело было как раз тогда, когда советска-власть решила колхозы укрупнять да совхозами делать, и сверх того - нагнала бесчинных мелиораторов, что луга-плавни у реки вщент перекопали, отчего земля где заболотилась, где засолилась, а рыба толковая в реке перевелась. Лютый разор наступил в Приречье: совхозники работать не хотят, так как зарплата идёт всё равно, технику на полях бросают, так как в совхозе хронически бензина нет: это в колхозе заначки были. Пьют, опять же, непомерно, начальство приписками занято, а ежели чего на полях собрать не успели - распоряжается "прыораты": запахать, то бишь, дабы начальство городское не прознало про невыполнение сроков уборочных работ. В общем - жуть. И бает тут Оксана Мыкытовна: мол, видать, вновь истуканы по земле ходят. Ну я, памятуя легенду о мельнике и пекаре, про истуканов уж наслышан, а она продолжает: "вон, сколько Хапун людей унёс!" - А Хапун - это кто? - спрашиваю я. - Человек бывший: тот, кто сердце истукану продал. Мало таких, потому как без сердца радости нет. Не торопятся его люди продавать, да и платят истуканы не золотом, а удачей во злодействах - такое счастье не каждому надобно. А меж тем сердца истуканам нужны чрезвычайно - не могут они без них по земле ходить. Вот и измыслили ироды хитрость окаянную: кто сердце продал - тому приказ дают: склони, мол, ко злодейству ещё кого. А тот и рад стараться: бессердечного лишь зло и греет. Находит бессердечный такого человека, что уже для лиходейства созрел, да не знает, как его учинить. И предлагает дело верное: кражу там иль мошенничество. Дают они друг другу зарок: мол, не предадим, не обманем и дело всенепременно до конца доведём. А по ходу дела случается так, что для сокрытия злодейства малого следует учинить большое: убить, например. И, разоблачения боясь, злодей новоявленный убивает. А зачем? Да затем, что потом бессердечный подстроит ему такое снова и снова - до тех пор, пока от мук совести злодей молодой - дурак окаянный, не пожелает в петлю лезть. Вот тут-то ему истукан и прошепчет, прямо с "того света": "продай сердце - станет легче". Человек и продаёт. Но бывает иначе - решает человек с разбойным прошлым порвать и от подельщика своего страшного бежать хоть на край света. И - сбегает, до времени. Порой обживётся, жонку-детишек заведёт, по службе пробьётся, да толку-то? Рано или поздно бессердечный придёт за ним: мол, чего злодейства оставил, а как же зарок? Человек при таких делах всяко может учинить: и прогнать, и стрЕльнуть, а то и в милиции сознаться. Бессердечному то без надобности - и тут являет он силу нездешнюю: вещицу дарит с первого убитого, что невесть сколько лет назад було. Ну, человек в ужас впадя, понимает, что подельщик его - непростой - и либо к злодействам возвертается, либо... ...Либо уносит его бессердечный - да во истуканский мир, клятвой-зароком воспользовавшись. От того и прозывается он - Хапун. Человеческой защиты от него нет никакой: не убежишь, не спрячешься. И милиции сдаваться бесполезно - Хапуну любой острог нипочём: из стены выходит, во стену и волокёт. Один ответ - каяться непрестанно. В былые дни от Хапуна бывшие злодеи по монастырям спасалися... А что Хапун с унесённым делает? Да ничего - не ему он надобен. А вот истуканы в своём лютом месте мучат его непрестанно, пока он сердце не продаст. Говорят, само нахождение в мире том - самая страшная мука и есть. А можно ль спасти унесённого? Пока сердце не продал - можно, хоть то и тяжче тяжкого. Но бывали такие дела во былые дни, расскажу как-нибудь. - Ой, бабушка, да хоть вкратце! - Ладно! Человеческою силою, опять же, из лютого места бедолагу не вырвать - помощь силы неведомой нужна, да вера, смелость и любовь. А ещё содружество: в одиночку человек супротив истукана - не боец. А так - придти да забери, делов-то... Но сперва доберись до саету того, потом из объятий каменных вынь, тот-свет не увидав: есть у истуканов такой. Потом бой выдержи да назад воротись - проще некуда! - Оксана Мыкытовна горько усмехнулась. - Ну да сейчас такого, поди, и не бывает. И Господа Бога люди забыли, и с Силой неведомой раздружилися, да и друг за дружку ой, не всегда стоят! Куда не глянь: лична-жизнь, квартирный вопрос да как начальству лапу подмазать - где уж тут на бессердечных войною пойти? Щез мужик - поплачут-поплачут да нового заведут, а не заведут - ещё и клянут бедолагу: "Да как ты смел, ирод, от нас на тот свет сбечь?" А он меж тем во скале сидит, смертной мукой маясь. Иль в далёком лесу на дереве висит: иные люди, от бессердечного тикая, самоубиваются. Тоже, мол, пекло - да не то... - Так то Хапун был! - охаю я. Оксана Мыкытовна, крестясь, встрепенулась. - Где, кто, по чью душу? - Да не по чью, уволок он уж своё, - отвечаю я и рассказываю эту историю. А она, дослушав, вздыхает: - Ой, да! Он, супостат! Горе-то какое...