Кудрявая обыденность.

– Тьфу, какая гадость!- Гаврила облокотился об холодные трубы. Эти самые трубы огибали площадь всей комнаты, и будто толстые змеи вились по живописным стенам. Жалостливый бездельник толкал в горло густой кислый кефир, – осталось всего три пакета, вот кончится, хлеб себе купишь. Сколько я уже им питаюсь, может рекорд какой побил? Гаврила проводил большинство свободного времени в снимаемой комнате коммунальной квартиры, ибо зачем платить драгоценные бумажки, если живешь на улице, а за дорогую плату соизволишь только спать. Комната состояла из четырех одинаковых стен. В углу комнаты разместился скрипучий диван, чьи пружины впивались в спину и не давали спокойно уснуть. Самый необходимый предмет интерьера, являлся одновременно и стулом и табуреткой и обеденным столом. Напротив стоял ветхий столик, который упирался в противоположный угол. Он давно нуждался в ремонте и если бы не вышеупомянутый друг, то давно завалился бы на царапанный бок. Над бедолагой возвышалось стеклянное окно, наполовину прикрытое зеленым сукном, которое до этого являлось покрывалом для стола и имело явные потертости с чайными разводами. Угол покрывала был засаленный так как использовался одновременно, как полотенце, об которое беспощадно вытирал вечно грязные руки обитатель сей местности. Узкий подоконник когда-то имел белый цвет, но сейчас через выбоины можно было лицезреть всю историю покраски, будто по годичным кольцам дерева. Снизу, из-под подоконника выглядывали усики маленьких домашних обитателей, которые время от времени появлялись на столе и с аппетитом подметали оставшиеся крошки скудного обеда. На полу вальяжно раскинулся полосатый пружинистый матрас, на котором иногда приходилось ночевать самому Гавриле или прожевавшему с ним Михаилу. С потолка свисала лампочка Ильича на жестком шнуре. К шнуру была примотана пожелтевшая газета, которая скорее всего должна была заменять абажур, но мало справлялась со своей обязанностью. Над перекошенной дверью виднелся вытянутый треугольник щели, из которого постоянно тянуло холодный воздух и развивало паутину с уныло болтающейся прошлогодней добычей, давеча засохшего паука. От затоплений на потолке образовались причудливые ржавые пятна, что напоминали политическую карту мира, которую было интересно рассматривать во время ученической бессонницы. Суровый интерьер дополняли обшарпанные и местами ободранные обои, когда-то имевшие незамысловатый цветочный орнамент, но ныне больше похожие на въевшиеся оттиски китайских иероглифов. Вид из окна был плачевный и по-своему убогий, но по каким-то таинственным и скрытным причинам Гавриле он нравился. Монументальные здания стояли вплотную и из окна можно было лицезреть чей-то трухлявый балкон. Балкон был очень массивным и казалось, что еще чуть-чуть, и он упадет со всеми вросшими корнями. Видимо именно по этой причине туда вообще никто не заходил, хотя за шторами окон балкона постоянно горел холодный свет настольной лампы. Свет лампы никогда не выключался, что притягивало к странным и нелепым мыслям. Иногда даже становилось немного боязно и приходилось выглядывать, ловя проживающих биноклем, но никого не было, только тусклый свет на уровне письменного стола. В случаях шухера, когда соседи, живущие рядом с таинственным балконом, замечали бинокль в противоположном окне и начинали подозревать американских шпионов на фронте службы в слежке, то подозреваемый уползал под кровать и дожидался прихода Михаила Александровича, что должен был притащить свое уставшее, но малогабаритное тело с работы ровно в четыре утра.