Приключения русского человека в Англии.

POV Автор

      Александр будучи приемным, был пессимистично настроен последние лет десять. Как только до его ушей дошла информация о продажи органов на черном рынке для якобы благих, исключительно медицинских целей, то жизнь его полностью пошла под откос, хотя выше собственной самооценки уж точно никогда не соизволила подниматься. Эта самая жизнь не являлась сахаром, и наверняка Саше стоит сделать один маленький шажок навстречу светлой жизни, то его засосет пучина темной реальности, с особой жестокостью и львиной беспощадностью.       «Родители очень хорошо играют роль заботливых и любящих, но нет! Но нет, увы все не может быть так просто! Я совершенно уверен, что вот-вот на минуту я посмею прикрыть покрасневший белок глаз моих, не заперев скрипучую, тяжелую дверь, на внушительного размера дверной замок, то они, эти страшные, злые люди, что терпеливо выжидают нужного момента, разберут меня на грязные, зеленые бабки.»

***

      К слову, эта самая, скрипучая дверь в преисподнюю, являлась не только отличным декоративным показателем всей выразительной мощи убежища, но и средством самообороны, направленной против домочадцев, что в крайних случаях вынуждены подбрасывать еду через ветхую форточку, которая в свою очередь, держалась исключительно на ржавом, советском шурупе, неопределенного происхождения, что очень удачно попался под руку цыганского барона, чей табор, состоящий из множества сытно живущих насекомых, от которых так отчаянно бьются попытками избавиться, остальные жильцы многоэтажного дома, живет и процветает в своем маленьком мире.       Микроскопические жители табора, кстати, были всегда сыты и напоены, только по искренней доброте их предводителя, который в рот брать не смел все подачи любящих отверженцев и со словами: «Пущай он, гад, подавится Иудиными корками! Чужой жратвы не надобно. Пусть нет — зато своя!» — очень любезно спонсировал свой преданный народ. Если истинному барону и выдается драгоценная возможность выбраться на волю, то в дырявый рот могут пойти и те самые буржуйские харчи, что будут найдены на кухне адского огня. Саша наивно мог полагать, что ничего противопоказанного хорошей жизни, изверги положить самим себе в еду не в силах и смело прятал за дряхлыми щеками смоченный сахар.       На вопрос, почему же такие нелюди, как Клиффорды не разобрали несчастного на органы ранее, когда тот был молод и летал в бессознательных годах радости и душевного равновесия, то он со временем пришел к его видению, более-менее адекватному выводу: «Не иначе как эти бараны поддавшись влиянию окружения, приняли какую-нибудь очередную бессмысленную религию, что гласит о любви и мире, но вскоре и вовсе забудут о своем новом увлечении, словно ребенок о наскучившей игрушке. Такое бывало, и зачастую не длилось более полумесяца, а то и трех дней, в зависимости от коварности заповедей местной субкультуры.»

***

Алекс, как его смели величать знакомые и мучители, чей лик сразу вызывал рвотный рефлекс, как только из уст провинившихся вылетало данное слияние исковерканных букв, имел богатую фантазию, которая не давала ему спокойно жить на протяжении всей скудной жизни. Любую стандартную, казалось бы, ситуацию, он мог перевернуть с ног на голову и навыдумывать совершенно что-то невообразимое и абсурдное для тупоугольного ума, принятых человеческих стандартов, но в двинутой голове больного фантазера все складывалось очень даже логично и настолько, по его мнению примитивно, что как можно было бревно, простите меня, не заметить.       И вот наш потрепанный диссидент очень удобно расположился на протертой однушке и наблюдал собрание президиума жителей, суровых нравов, микромира. Задумавшийся человек сидел в таком положении уже отнюдь долго, а через зеленые плотные шторы с должным усилием, но потихоньку да начали пробиваться утренние лучики желтой надоедливой тарелки. От столь увлекательного занятия его отвлекла одна ужаснувшая глухие мозги мысль: «Неужели я таракан? Нет, а если серьезно подумать, я же тоже избегаю контактов, света и ем. Нет, пожалуй еда еще не является моей слабостью.» Мысль показалась ему настолько правдивой и в то же время ужасной, что человек-таракан незамедлительно принял решение, о перемене хоть чего-то в своей родной рутине. «ПОЙДУ, КУПЛЮ СЕБЕ ЩЕТКУ.» Найдя незамысловатое приспособление для ежедневной гигиены, блудный сын кинул взор свой царский, на кривой кусок флуоресцентной пластмассы, и недолго думая, неловким, но четким движением, запихал в дырявый карман разношенных брюк. – Молодой человек! — послышался с левого уха, строгий и густой, словно овсяной кисель, муторный бас – пройдите пожалуйста к кассе.       В груди застучало так, будто пионер, только начавший изучать технику барабанной дроби, пытается соблюдать тишину, иначе сквозь картонные стенки коммунальной квартиры, какая-нибудь соседняя бабушка настучала бы весомой клюкой об пустую голову юного барабанщика. Вор ожидал увидеть перед ним каменную гору из мышц и мускулов, но не тут-то было, напротив него встал мужчина лет пятидесяти и преградил дорогу огромным и единственным выступом, под названием живот. Строгий охранник, который в то же время являлся еще и грузчиком, а по ночам нелегально ловил рыбу в местном промышленном водоеме, выглядел хоть и нелепо, но довольно внушительно. На нем была служебная форма, насквозь пропитанная обильным потом и вплотную прилегающая к засаленной футболке, на которой красовалось пятно от старого высохшего кетчупа. — Позвольте. — начал оправдываться Александр. — Я и сам хотел расплатиться. — Здесь мне решать, где, когда и за что вы будете расплачиваться! Быстро выкручивай карман, малолетка бесстыжая! — от страха у юноши начали подкашиваться ноги и судорожным движением, правая конечность начала подниматься, тут Александр нанес сильнейший в своей жизни удар по коленке неторопливого охранника…

***

Случайным прохожим можно было наблюдать очень интересную картину, как высокий молодой человек несся, разбрасывая худощавые ноги по всей ширине улицы, а одичалые кошки с пронзительным криком вылетали из-под тяжелой подошвы. Длинные волосы и полы куртки развевались на ветру, а в руке была плотно зажата зубная щетка, сияя ярким пламенем в луче восходящего солнца. /Чуть позднее/ Почти успокоившись, сидя на холодной железной лавочке, беглец гордо размышлял о своих сегодняшних приключениях: «Ох, как я сегодня отличился, однако, я могу за себя постоять.» — гордо заявлял он смотрящим совершенно глупым взглядом голубям. Так бы он мог восхваляться еще долгие пол часа, но голос становился все тише, голова тяжелее и вдруг до его забитого всякой ерундой разума, дошла мысль о том, что он не прикасался к подушке уже без четверти две ночи и пора наверное заканчивать похождения, возвращением в уютную берлогу.