Да, я обещал...

Чуя безразлично слушал злые комментарии Огая касательно ухода Осаму из мафии. Накахара всегда знал, что Дазай единственный ее член, который всегда может уйти, что его ничего не удержит, даже он сам. Равнодушие трескалось с каждым сказанным Мори словом, с каждым выпитым бокалом Шато Петрюс. Хотелось, чтобы Осаму вернулся хотя бы ради него, чтобы раздражать, принуждать к сексу, чтобы все время лезть с холодными, мертвыми, совершенно бездушными поцелуями, которые Дазай считал лишь обязанностью после проведенной ночи. С поцелуями, которые значили для Накахары слишком много. Они создавали иллюзию взаимности тех чувств, в которых Чуя никогда не признавался, которые были единственной искренней эмоцией в морально мертвом человеке, который начал убивать, ещё не осознавая этого. — Чуя, он говорил тебе о том, что собирается уйти? — обречённая интонация, приправленная хорошим виски. Накахара опрокидывает бокал, припадает губами к горлышку бутылки и Мори все понятно, хотя сам Чуя не осознал этого. — Нет. У нас был секс, а на утро он ушел. Самый нежный секс из всех, не похожий на изнасилование, с прелюдией, длившейся почти два часа. Дазай впервые думал лишь о том, чтобы доставить Накахаре удовольствие, ему было плевать, удастся ли забыться самому. Центром вселенной стал извивающийся, тихо скулящий, не понимающий такой ласки Чуя. Осаму трепетно оглаживал подрагивающее тело, касался лёгкими поцелуями плеч, шеи. Искренне целовал в губы, слегка покусывая, зализывая кровоточащие обветренные, с въевшимся табачным привкусом губы. Шептал какую-то ересь о том, как Накахара дорог ему, от него даже не пахло алкоголем, он был трезв, в ясном уме говорил о значимости Чуи, а тот едва сдерживал слезы, считая это изощрённой пыткой, в которых Дазай был лучшим. — Иди, Чуя, у тебя неделя отпуска, постарайся не разрушить ничего в черте города, — отеческая интонация, редкая забота в подернутом пленкой взгляде. — Да, Мори-сан, — короткий поклон и Накахара практически выбежал из зала, оседая в коридоре на колени, чувствуя, что теряет разум, ощущая клокочащую мощь в груди, изнеможденно, не осознавая того, шепчет: «Дазай» — зрачки сужаются настолько, что видна лишь кристально-голубая, нечеловеческая радужка. Из открывшихся на теле сотен ран капает кровь. — Я здесь… — доносящийся из тьмы голос кажется лишь плодом воспалённого сознания, как и прикосновение к шее, обнуляющее способность. — Дазай… — Чуя падает в его объятия, позволяя подхватить себя на руки, прижать к крепкой груди, скрытой светлым пиджаком. — Дазай… Не уходи от меня, — прикрывает глаза, теряя сознание. Когда Накахара очнулся, то обнаружил себя в незнакомой квартире, насквозь прокуренной, слишком идеальной для того, чтобы быть жилым местом. Приподнявшись на локтях, он смотрит на дремлющего в кресле Осаму. У него в пальцах давно затухшая сигарета, по пеплу видно, что заснул, не докурив, переполненная пепельница и разбитый бокал на полу, бутылка вина лежит на столе пустая, ещё одна стоит у ног Дазая, тоже пустая. Чуя бросил взгляд на электронные часы на тумбочке, надеясь, что прошло не слишком много времени, но они демонстрировали почти четыре утра следующего дня, попытка посчитать заставила измученно упасть спиной в мягкие подушки. Дазай ушел двенадцатого ночью, Мори вызвал его уже тринадцатого, сейчас четыре утра пятнадцатого, он провалялся без сознания сутки. Тихо поднявшись, Накахара подошёл к Дазаю. Осаму хмурился, кривил губы, то и дело его плечи вздрагивали. Даже во сне он не выглядел невинно и мило, скорее дремлющий хищник, только малейший шорох и он вскинет руку с пистолетом, безошибочно прицеливаясь, спуская три патрона, раз нет ступеней, о которые можно сломать челюсть. — Проснулся, я рад, — слабо улыбнулся. Не широко, наигранно, а лишь немного приподняв уголки губ, Чуя любит его улыбку, не кровожадную, не натянутую, чтобы выглядеть лживо добрым, а такую, усталую, редкую и от того ещё более прекрасную. — Ты ушел… — Да, я обещал другу. — Ты ушел от меня… — Нет, я обещал тебе.