Мармелад

Touch your face, part your lips for me

Let me in, hear my symphony*

Наверное, если в «Die Büher» было бы достаточное количество технического персонала, то меня бы давно попросили освободить рабочее место и возместить каждый из моих прогулов в течение прошедших нескольких недель. А потом бы и вовсе выгнали с выговором на улицу с волчьим билетом. Пришлось бы просить Налышеву и устраиваться к ней в колл-центр, а потом целыми днями выслушивать от пассажиров, что у них не показывается «вон та кнопочка» или «этот билетик». Наверное, если бы я не согласилась пойти на встречу с друзьями, поддавшись на уговоры Кати, то у меня бы был шанс на то, чтобы выйти из этого, казалось бы, нескончаемого круга. Я бы, может, даже смогла бы выходить из квартиры, не думая, что все люди смотрят на меня и жалеют. А потом, месяца через два, может, и вовсе пошла бы на свидание. С каким-нибудь парнем, которого бы нашла в Badoo. Наверное, если бы Артемий не отправил мне тот злосчастный букет, то я бы всё ещё была счастлива. Мы бы смотрели фильмы каждую пятницу, а потом бы засыпали в обнимку, совершенно забыв сюжет этих фильмов прямо на утро субботы. Он бы выдумывал новые слова, соединяя, казалось бы, самые несоединимые, словно мы вдвоём играем в какую-то извращённую версию Скрабла. Мы бы оставались одной влюблённой парочкой из миллиона других, точно таких же. Кружка в руках трясётся, словно я алкоголик с десятилетним стажем, а я никак не могу успокоить эту дрожь. Надеюсь, что сейчас на работе этого никто не заметит. Кому вообще до меня тут есть дело, кроме разве что, нашего охранника, которому я единственная из всех сотрудников бросаю «здравствуйте-до завтра». Да и они, если честно, скорее, вылетают у меня на автомате, а не являются чем-то безумно дружелюбным. — Тебя, кажется, вызывает Игорь, — говорит Лика, секретарь нашего начальника. Если подумать, то все сотрудники «Die Büher» выглядели так, словно нас скопировали с одной и той же девушки. Надеюсь, что у главы компании не было никаких больных фантазий на наш счёт. — Миллер? — ещё чуть-чуть и я уроню кружку, а всё её содержимое окажется на новом брючном костюме «мисс совершенство». — Здесь ещё кто-то по имени Игорь, кто мог бы тебя вызвать? — она устало вздыхает, а потом присаживается на стул прямо напротив меня. — Слушай, я знаю, что тебе хреново. И знаю, что хочется послать весь мир куда подальше: тебя же даже не заботит с добром этот мир к тебе идёт или нет, но жизнь-то продолжается, Дарина. Жизнь вот она, тут. Пока ты плачешь, пока ты вспоминаешь и ищешь ошибки в себе, она идёт полным ходом. Дарит кому-то твои, слышишь, твои возможности. Так что перестань уже жалеть себя, потому что, может, ты и не была для него идеальной девушкой, но ты точно не была самой плохой. Хватит искать чёртовы проблемы там, где их нет и быть не может, Дарина! Если ты сейчас не поможешь себе, то, наверное, тебе уже никогда и никто не поможет. Не знаю, что именно он тебе наговорил или как именно вы расстались, но точно знаю, что ни один парень в мире не стоит того, чтобы из-за него так убивалась красивая и умная девушка. Кружка всё-таки падает, но костюм Лики остаётся чистым и невредимым. Кажется, о моих любовных драмах знает весь наш офис, а если знает и офис, то, значит, знает и сам начальник. Может, поэтому и вызывает меня к себе, сказать, мол, что тут и так хватает драмы, и моя личная совершенно не к месту дополняет общую картину. — Не заставляй его ждать, а то ещё заставит тебя бегать и брать интервью у русских немцев, которые сидят сейчас в Гёте-институте, — Лика встаёт со стула, аккуратно обходя то, что осталось от моей кружки, — и обязательно прибери тут. И не напутай, какой мусор, в какой контейнер. Если я думала, что день обещал быть плохим, то я ошибалась. Наверно, он войдёт в тройку, сразу после «Нам нужно расстаться» и «Тебе этого лучше не знать». — Дарина, я серьёзно. Ты же помнишь, что он сумасшедший? — Лика вновь обращается ко мне, а потом лишь недовольно качает головой и удаляется в свой кабинет. Интересно, если я просижу тут ещё минут пять, смотря в стену, то она снова выйдет и насильно потащит меня к Миллеру? Надеюсь, что да. Мне самой становится противно от того, во что я успела превратить себя и свою жизнь. У людей есть проблемы куда серьёзнее: больные дети, неизлечимые болезни, войны, а у меня всего лишь несчастная любовь. Такое даже на историю из паблика «КМП» не тянет. Мало ли ещё влюблённых дурочек, которые спят и видят, что их бывший и горячо любимый возлюбленный возьмёт да вернётся к ним. Учитывая женские форумы — я отношусь к каждой второй. Мне уже становится противно от того, что я не могу сдерживать обещания, которые даю и сама себе, и окружающим меня людям. «Да, я буду двигаться дальше» «Да, я знаю, что он полный мудак» «Да, я понимаю, что я ни в чём не виновата» Я бы, может, и сдерживала бы эти свои обещания, если бы вторая чаша весов не перевешивала первую. «У него же была причина» «Он не мог расстаться со мной просто так, на пустом месте» «А как же любовь?» И, на самом деле, а как же любовь? Как же обещания быть вместе, смеяться вместе? Да даже поддерживать друг друга тогда, когда на душе невероятно плохо. Вот мне, например, сейчас так плохо, что хоть на стену лезь, но нет, выходит только сидеть и тупо в неё пялится, словно прямо сейчас оттуда выпорхнет бумажка, на которой будут ответы на тот рой вопросов, который сейчас кружит у меня в голове. Интересно, а почему я вообще решила, что смогу встречаться с хоккеистом? Что именно и когда перемкнуло в моей голове, что я поняла, что это моё? Кажется, я уже и не вспомню ответ на этот вопрос. В голове остались только воспоминания о нашем первом свидании, знакомство с родителями друг друга, бесконечные прогулки по ночному и вечернему Петербургу, словно это всё, что нужно было, нам двоим для счастья. Артемий был первым человеком, кроме Кати, с кем я могла полностью быть собой. Я могла говорить безумолку и не бояться того, что произнесу какое-то слово неправильно. Я перестала думать о том, что думает обо мне кто-то ещё. Всё, что имело значение — парень, который всегда подставлял своё плечо и просто был самым потрясающим в этом мире человеком. Исчезновение всего этого из моей жизни равносильно, наверное, падению с высоты. Ты уже не можешь вернуться назад, но и об землю ещё не ударился, а значит, всё ещё падаешь, не понимая, что ждёт тебя там, внизу. Учитывая мою удачу, я, наверное, получу там лишь глухой удар, боль от которого перекроет ту, что сейчас поселилась у меня на душе. Мы были парой, которую каждый бы описал словом «милая», потому что мы действительно были милыми. Два беззаботных подростка, которые выросли, но почему-то забыли повзрослеть. — Ты не смотришь в камеру! — кричу Артемию и вижу, что он смеётся, словно только что услышал самую смешную шутку на этой планете. — А ты не умеешь фотографировать! — его голос хриплый - последствия простуды, с которой он слёг около недели назад. Сегодня прохладно, но нас почему-то это не беспокоит. Окно в комнате открыто настежь, и, кажется, мы и вовсе не собираемся его закрывать. — Не умею? — сокращаю расстояние между нами и шутливо бью его рукой по плечу. — Да я лучший в этом мире фотограф, мне бы позавидовала даже Энни Лейбовиц, а она, поверь, уж точно в этом деле собаку съела. — Она просто не видела твой инстаграм, — Артемий усмехается, заключая меня в свои объятия, — давай будем честными, Дар, да он же просто ужасен! Я пытаюсь выбраться из его хватки, чтобы снова ударить, а он лишь смеётся, словно только что смог переиграть в юмористическом баттле сразу всю команду Импровизации. Его смех переходит в кашель, и ему приходится выпустить меня из объятий. — Согласись, — продолжает он после приступа своего смеха-кашля, — только настоящая сумасшедшая будет постить туда не свои фото, а фото каких-нибудь закатов и рассветов. Дар, неужели ты думаешь, что люди не могут посмотреть их из своего окна? — А на моё лицо, по-твоему, они будут смотреть с радостью? — кажется, сейчас любая моя фраза способна вывести его на смех. — Я бы купил каждый аккаунт, который бы имел возможность публиковать хотя бы часть твоего лица. — Артемий убирает выбившуюся прядь мне за ухо, а потом быстро-быстро целует, так невесомо и почти незаметно, что мне этого кажется мало, а поэтому я притягиваю его обратно. — Не боишься заразиться? — говорит он между поцелуями, но даже не даёт мне времени на ответ. Теперь в нашей комнате жарко, а окно — всё ещё открытое — не делает ситуацию с повышением температуры лучше. — Но ты же будешь ухаживать за мной, верно? — наверное, он уже и забыл о том, что спрашивал у меня шесть минут назад. — Знаешь, я очень сильно люблю бульон, а ещё от горла мне помогает исключительно «Ингалипт», так что, Панарин, тебе даже тратиться на меня особо-то и не придётся. — Придётся. Сразу после того, как ты отравишься моим прекрасным бульоном, а потом ещё и подашь на меня в суд за покушение на убийство, — мне даже не нужно было бы смотреть на него, чтобы понять, что он улыбается, — а потом кто знает: дождёшься ты меня из тюрьмы или найдёшь себе нового парня, что играет в хоккей. Артемий смешно пожимает плечами, словно только что расписал свою жизнь на ближайшие десять лет. — Знаешь, — тихо произношу я, снова целуя его, — у меня есть идея немного лучше. И тебе даже не придётся садиться в тюрьму. Артемий приподнимает брови, а в его глазах я вижу усмешку: — И что это за идея? — Давай я просто не заболею? Нам снова становится жарко. А ещё мы снова смеёмся. Мы, кажется, на самом деле, самые счастливые влюблённые если не на этой планете, то в этом доме уж точно. Фотографии в моих руках уже полтора года. Компания на ней безумно счастлива. Наверное, тогда бы ни один из участников того похода, не сказал бы, что в таком вот недалёком будущем парень с торчащими в разными стороны кудряшками больше не будет обнимать на фотографиях девушку, с которой они, казалось, были неразлучны. Как глупо с моей стороны всё ещё хранить наши общие фотографии и дома, и на работе. Сейчас я напоминаю не бывшую девушку, а больного фаната-сталкера. Не знаю можно ли вообще назвать меня бывшей влюблённой. Существуют ли вообще люди, которые когда-то любили, а потом перестали? Или мы что-то вроде наркоманов в стадии ремиссии? Вроде бы, уже не зависимы, но в любой момент можем вновь сорваться и попасть «на иглу», если вдруг позабудем, что больше не влюблены. Кажется, я сорвалась в тот момент, когда увидела Артемия в ресторане. Кажется, я сорвалась тогда, когда услышала его голос. И, кажется, я сорвалась в тот момент, когда мне пришлось занять место прямо возле него. Можно ли вообще излечиться от того, что и так не считают недугом? Мама и Катя считают, что можно. Да я и сама, если честно, хочу поскорее вернуть себе свою обычную жизнь: ту, в которой не будет места для Артемия. Если бы Налышева умела читать мои мысли, то давно бы избила меня до потери памяти, а потом бы оплатила лечение. Я на самом деле медленно, но верно уничтожала себя. — Как там говорят? Если гора не идёт к Магомеду, то Магомед идёт к горе, — весело бросает мне Игорь Валерьевич Миллер, присаживаясь на соседний стул, где до него минут десять назад сидела Лика. — Простите, — мысленно даю себе пощёчину, потому что сейчас меня или лишат премии, или вовсе попросят пройти на выход. — День не задался? — лишь усмехается он, кивая на растёкшийся кофе и осколки кружки под нашими ногами. — Да с жизнью тоже не особо-то и заладилось, Игорь Валерьевич, — с улыбкой бросаю я, пытаясь показать, что это всё-таки шутка. Что нужно знать о Миллере, если вы хотите работать у нас в «Die Büher»? Первое и, пожалуй, главное правило: вы должны быть помешаны на статьях. И не важно: пишете вы их или читаете, главное, чтобы ваше увлечение было ненормальным. Второе: вам нужно понимать, что фамилия Миллер и название «Die Büher» возникли не на пустом месте. Если вы не любите Германию или не можете с восхищением рассказывать об этой стране, то, наверно, вам лучше не пересекаться с Игорем Валерьевичем лично. Вот потому-то я и не спешила в его кабинет. Новую лекцию о Мюнхене я сейчас просто не выдержу. И третье: он помешан на мусоре и его распределении. Кинешь бумагу и пластик в один пакет — схлопочешь себе выговор. А это точно не самое лучшее, что может с вами произойти. — Ну, проблема у нас под ногами легко решается с помощью уборщиков, а вот те, которые возникают у Вас вне работы, — он делает паузу, словно пытается подобрать слова, — их можно решить, только заполнив работой. Знаете, Дарина, мы тут подумали и решили, что мы слишком мало времени уделяем спорту. И я говорю не о том, чтобы освещать матчи, бесконечно пихать читателю счёт каждой игры и описывать каждый силовой приём на каждой отдельной странице. Что если рассказать о спортсменах, как о людях? Показать их жизнь, выпустить отдельные специальные выпуски? Возможно, даже только в электронных вариантах, но главное, чтобы они были чем-то настоящим, а? Как Вы считаете, получится у нас? — мой ответ он всё равно не услышит, Миллер находится где-то далеко от меня, да и разговор ведёт, скорее, с каким-то воображаемым собеседником, но и промолчать я не могу, поэтому отвечаю: — Конечно. — Потрясающе! Просто потрясающе! — если бы кто-то увидел его радость со стороны, то, наверное, подумал бы, что ему только что дали гражданство Германии. — Кажется, Вы близко общались с каким-то хоккеистом? Арсений? Артём? Артемий? Вот с него-то и начнём! Я падаю, а комната вокруг меня исчезает. Нет, это не происходит со мной. Нет, он только что не сказал этого. Нет. Нет. Пожалуйста, нет. — Я передам Лике все нужные документы, а она уже отдаст их Вам. У Вас есть две недели, Дарина, а затем я жду материал. И помните, что он должен обязательно мне понравиться. Ага, а мне сейчас понравиться должна пуля в лоб, чтобы уж не мучилась. Это что, шутка такая? — И не забудьте вызвать уборщиков, а то весь этаж сейчас провоняет этим Вашим дешёвым кофе. Я смотрю на удаляющуюся фигуру босса и больше всего на свете сейчас хочу быть этой самой кружкой, которая разбилась и больше никому ничего не должна.