Мармелад

Maybe I was living off expectations

Or I was born in the wrong generation*

Понятия не имею, по какой именно причине это кафе вообще стало нашим. Кто знал, что было в голове у тех Артемия и Дарины — ребят, которые безуспешно пытались превратить каждый свой день в самый романтичный на этой планете. Может, потому, что именно тут я впервые плакала, обняв Панарина так сильно, что, казалось, он не может сделать ни единого вдоха, а может, потому, что каждая официантка всегда узнавала того самого хоккеиста, но я всё равно оставалась единственной девушкой, которую видел Артемий. Он вообще категорически отказывался признавать тот факт, что официантки положили на него глаз, наверное, моя по-детски наивная ревность слишком забавляла его или же он просто до безумия обожал местные десерты, а потому симпатия к нему официанток играла на руку — они всегда делали Панарину огромную скидку. Десерты, кажется, единственная тема, которая никогда не вызывала у нас споров. В конце концов, кто в этом мире способен отказаться от чизкейка с малиновым сиропом? Сейчас я бы тоже от него не отказалась, несмотря даже на то, что он будет напоминать обо всём, что связывает меня с Артемием. Кусок торта — одна-единственная вещь, способная успокоить девушку, которой в ближайшем времени придётся встретиться со своим прошлым и человеком, который сумел забрать часть прежней, нормальной жизни. Сейчас я не знаю, была ли вообще моя жизнь когда-нибудь нормальной. Может, я всё это время находилась в какой-то искажённой реальности? И вполне возможно, скоро у меня будет шанс, чтобы наконец-то очнуться и вернуться к своему обычному распорядку. Катя бы однозначно ударила меня, если бы смогла слышать сейчас мои мысли. Бросила бы фразу, что я слишком много думаю и анализирую, чем только наношу себе вред, ведь пользы от этих глупых раздумий нет совершенно. Интересно, как она достала номер Панарина? Как вообще осмелилась ему написать или позвонить? Да как она вообще решила подставить меня таким образом? Злость на лучшую подругу мгновенно улетучивается под натиском внутреннего голоса, убеждающего меня, что Налышева всё сделала правильно. Подруга действительно оказала мне услугу, лишив «приятной» возможности самой звонить Артемию и договариваться о встрече. Не думаю, что он бы согласился. Не думаю, что он вообще поднял бы трубку, если мой номер всё ещё есть в его контактах. «Он позвонил тебе. Сам позвонил». Катя так и не рассказала, что именно ему написала, не раскололась, увидев мои слёзы, стойко молчала, когда я буквально умоляла её сказать, о чём именно она с ним договорилась. Наверняка Налышева права — скажи она мне об этом, и я бы сейчас только и делала, что прокручивала их разговор у себя в голове. Сегодня довольно прохладно, но Налышевой всё равно удалось убедить меня надеть платье, в котором мне, наверное, было бы холодно и в самом сердце Испании. Знаю, что заморозить меня не было Катиной целью, но страдать только из-за того, чтобы показать Артемию, что я двигаюсь вперёд — было не самой лучшей идеей. Тем более, если парень прекрасно знает, что я всё ещё там, на своей лестничной клетке, плачу с букетом и запиской в руках. Интересно: где же находится сам Артемий? И как часто он позволяет мне проникать в его мысли? Похоже это ещё несколько вопросов, на которые я никогда в жизни не смогу получить ответ. — Видишь? Свободное и летящее, словно те самые самолёты, на которые взбираются эти мои придурки-клиенты, которые никак не могут поверить, что еду раздают и для пассажиров эконома, — я смеюсь, потому что Налышева не может не думать о работе, девушка была такой и тогда, когда работала в «Die Büher», постоянно болтала о том, как сильно Миллер задерживает нам зарплату, — оно тебе очень идёт, Дар! «Дар» Такая вариация моего имени всегда заставляет сердце биться в два раза сильнее. Если бы я сейчас была на шоу Ника Гримшоу, то ему бы стоило только сказать мне простое «Дар», чтобы мой пульс перевалил за сотню, а то и за две. Никто до Артемия не звал меня Дар. Даже Налышева заразилась этим от него так, что до сих пор не может отвыкнуть. — Не думаю, что надену его сегодня. Скорее обойдусь джинсами, а потом подберу какой-нибудь свитер. Знаешь, как показывают в фильмах? Какой вывалится на голову из шкафа, тот и возьму, — делаю в голове пометку о том, что нужно обязательно поесть в кафе, потому что из зеркала на меня смотрит слишком уж исхудавшая моя версия. Если бы я увидела себя со стороны, то наверняка бы подумала, что у меня анорексия. — Посмею напомнить Вам, госпожа, что в вашем шкафу всё висит на вешалках, а в другом отделении всё аккуратно сложено стопка к стопке, — Катя сопровождает свою речь забавными жестами, чем заставляет меня рассмеяться, — так что даже если ты подойдёшь к своему шкафу, то ничего оттуда на тебя не выпадет. Хотя бы по той причине, что ты несколько тысяч раз складывала эту одежду: и по сезонам, и по цветам, Дар! Ты буквально с ума сошла тогда со всей этой уборкой, не помнишь? То сумасшествие очень трудно забыть. Как забыть и то, что послужило отправной точкой. — Значит, надену тот ярко-зелёный. Он довольно тёплый и подойдёт к моим кроссовкам, — пожимаю плечами, а затем тянусь к молнии на платье, но подруга больно бьёт меня по рукам. — Воздушное оно говорю, понимаешь? — упрямо повторяет Налышева, разворачивая меня к себе. — Он увидит тебя в этом платье, поняла меня? Ты не будешь плакать, Дарина. Не будешь думать о нём, когда вы встретитесь в этом своём кафе. Ты там ради интервью, а не ради тех отношений, которые он посмел выкинуть на помойку. Я знаю, что Катя права. Я знаю, что мне уже давно стоит перестать думать о нём и возвращаться к причинам, почему Артемий отправил мне тот букет. Я знаю, что стоит забыть его, попытаться жить дальше. Но знаю, что не могу. — Пожалуйста, зайди ты уже в свою квартиру с этой долбанной лестничной клетки, Дар, пожалуйста! — Налышева обнимает меня, думая, что этот жест смягчит её слова, и она наконец-таки сможет пробиться сквозь стену, которую я воздвигла вокруг себя. Жаль, что подруга не знает, что я сама не могу пробиться сквозь эту стену. — Ты всё ещё стоишь там, Дарина. Ты всё ещё читаешь слова, которые он написал тебе на том клочке бумаги. Написал, понимаешь? Не осмелился даже сказать тебе это в лицо! — Катя не выпускает меня из объятий, потому что знает, что я упаду сразу, как только она это сделает. Мне нужно зайти в свою квартиру. Забыть пионы, курьера, записку и два года своей жизни. Мне необходимо перестать жить с этой страшной и непонятной болью, которая успела распространиться в каждую клеточку моего тела. Я должна сделать это ради себя. — Хорошо, я надену платье, — тихо произношу я в волосы подруги, надеясь, что она меня услышит, — я надену это платье. Оно же воздушное, да? На улице действительно прохладно, кажется, что даже природа решила сегодня издевательски подшутить надо мной. Моё платье, которым так гордилась и восторгалась подруга, на самом деле оказалось воздушным. Не знаю, была ли Катя права, сравнив его с самолётами их авиакомпании, но вот то, что юбка постоянно поднималась от каждого дуновения ветерка, было самой что ни на есть правдой. Обязательно отругаю Катю сразу, как только вернусь домой, а потом обязательно разрежу это воздушное летящее платье на мелкие кусочки. Приходится идти быстрее, потому что ноги начинают неметь. Естественно Налышева не позволила мне надеть кроссовки. Куда уж там удобной обуви, если на вас платье-самолёт. Нужно довольствоваться каблуками, которые выше, чем Бурдж-Халифа. Сейчас я действительно сочувствую моделям, которым приходится носить это каждый божий день, не имея возможности сделать даже минутный перерыв. Самая короткая дорога от моего дома до нашего кафе пешком занимает десять минут. Я выбрала другую, чтобы лишний раз не напоминать себе об Артемии и том, что нас связывало. Мы ведь называли это кафе нашим не просто так. На самом деле, не только кафе было нашим. Нам с Артемием принадлежали все дороги, ведущие к нему; принадлежали десерты, взгляды официанток, которые наверняка хотели убить меня и оказаться на моём месте; нам принадлежал этот город, каждая его частичка. Нам с Панариным принадлежали мы. Я всё ещё называю это кафе нашим. Наверняка это выглядит жалко и забавно для всех остальных, потому что нас больше нет. Нет ничего, что в итоге принадлежало бы нам. И всё, что делаю я — кидаю камни внутри комнаты, которая полностью состоит из стекла. Я вновь смогу дышать полной грудью, смогу двигаться вперёд и наконец-то забыть эту лестничную клетку, но для начала мне нужно разбить эту комнату и встретиться с болью, которая засела где-то глубоко внутри меня. Я добираюсь до кафе за минут двадцать, проклиная Катю, а вместе с ней и погоду. Наверняка мои щёки покраснели, а ветер испортил причёску. Наверное, я выгляжу как девочка по вызову, которую отправили сюда за латте и пирожными для клиента. Трясу головой, меня передёргивает только от мысли об этом. Кафе не изменилось. Вывеска ярко-голубая, по вечерам название красиво переливается на этом фоне. Ты никогда не прогадаешь, если напишешь название своего бренда белым цветом. Белый сочетается со всем, даже с моим ужасным настроением. Видно, что заведение не стоит на месте, теперь они отдают заказы прямо в машины. Я вижу три мазды, которые образовали небольшую очередь. Довольно нелепое получилось у них совпадение. Холод уже пробирается под кожу, поэтому я поднимаюсь по лестнице и толкаю дверь. Я бы не попала в дурацкую ситуацию, если бы умела читать. Закатываю глаза сразу, как только вижу надпись «На себя». Мне хочется провалиться сквозь землю, потому что я явно привлекла внимание хотя бы персонала, а стать объектом насмешек в платье-самолёте и туфлях-Бурдж-Халифа в мои планы совсем не входило. Мне удаётся попасть внутрь со второй попытки. Девушка в форме мило улыбается и предлагает занять любой свободный столик. Мне очень хочется сесть за тот, самый дальний, скрытый от всех глаз. Столик, где мы с Артемием прятались от проблем, которые происходили в нашей жизни. Столик, где он пытался нарисовать эскизы к татуировкам, которые он бы набил сразу, как только проспорил мне желание. Его рисунки до сих пор остались где-то в сердце моего блокнота. Наш столик свободен, и моё сердце бешено бьётся, умоляя меня сесть туда, но я не могу. Я не могу ещё больше погрязнуть в этом, не могу продолжать убивать себя. Прошу девушку проводить меня к столику, что находится близко к кухне — мне нужно согреться. Кажется, она понимает, что я замёрзла, предлагает плед, но я лишь машу головой, потому что мои мысли занимает уже совершенно другой человек. Усаживаюсь поудобнее, успевая отметить, что теперь персонал от посетителей отделяет лишь пендельтюр, а не просто стойка, как было раньше. Прямо над моим столиком динамик, который знакомит посетителей (меня и одну пожилую парочку) с обычной дневной программой BBC Radio 1. Интересно, работники кухни успели прикипеть к музыке, которая звучит у них в ротации? Мне действительно не нужен плед, потому что я начинаю согреваться. Согреваться не от близости кухни, ни от того, что в кафе на самом деле очень тепло. Я забываю про холод, потому что в моих мыслях вновь появляется Артемий. — Может, зайдём сюда? — рука Артемия на моей талии, словно он боится, что я от него убегу. — Сюда? — кафе не вызывает у меня никаких эмоций. Сине-белая вывеска. Название то загорается, то потухает. Наверное, это цепляет взгляд случайных прохожих. Артемия же зацепило. — Ты уверен? — улыбаюсь, зная, что мы точно сюда зайдём. — Я же должен накормить тебя, — он смеётся, — ты из-за меня и моего хоккея осталась голодной, Дар. — А я могла бы спокойно поесть дома, знаешь, существует такая вещь как готовка, например, да? Совсем необязательно тратить на меня деньги, — бросаю я, когда мы почти уже поднимаемся по лестнице. — Можешь заплатить за себя, — Артемий открывает передо мной дверь, улыбается, зная, что я не могу придумать колкий ответ так быстро, — давай же, маленькая мисс недовольство, заходи. Нас встречает девушка чуть ниже меня. Кажется, моя ровесница. На ней белоснежная футболка и тёмные джинсы. Её и без того большие глаза становятся ещё больше, как только за моей спиной вырастает Артемий. Не нужно выигрывать «Битву Экстрасенсов», чтобы понять, что она знает его. Не удивлюсь, если сейчас она попросит автограф. Или сделать фото на память, потому что не каждый раз к тебе в заведение заходит хоккеист. — Тот столик свободен? — Артемий указывает в ту часть кафе, которую я не вижу, — там есть перегородка, — он говорит это очень тихо, наклонившись ко мне, но, кажется, девушка всё равно слышит, потому что её лицо становится пунцовым. Незаметно наступаю Панарину на ногу и двигаюсь вслед за официанткой к тому столу, который так сильно приглянулся моему парню. Интересно, Артемия на самом деле привлекали перегородки? В конце концов, он выбрал столик, который стоял в самом дальнем углу кафе. Создавалось впечатление, что туда даже персоналу идти лень, не то, что рядовому посетителю. Наверное, я права, потому что официантка разворачивается прямо перед столиком, из-за чего я чуть было не врезаюсь в неё. Она всё ещё улыбается, а её глаза остаются широко открытыми, словно она никак не может поверить, что сюда пришёл сам Артемий Панарин. Его совсем не заботит то, как девушка, стоящая перед нами, с обожанием смотрит на него. Если бы я посмотрела на эту картину со стороны совсем уж незаинтересованного человека, то наверняка бы подумала, что Панарин только что сделал ей предложение, а она, бедняжка, до сих пор не может поверитьв своё девичье счастье. — Знаешь, — наклоняюсь к ней чуть ближе, но так, чтобы Артемий мог слышать меня, — он, по правде-то говоря, ужасно играет в хоккей, — я подмигиваю девушке, а затем присаживаюсь на место рядом с заливающимся смехом Артемием. — Да, я на самом деле самый отвратительный игрок. Меня держат в команде потому, что я сплю с тренером, — теперь он смеётся во весь голос, а моё лицо приобретает тот же оттенок, что и лицо официантки. Больше всего на свете мне хочется ударить его, потому что шутка была самой идиотской из всех, которые он вообще когда-либо говорил, но я не могу удержаться и начинаю смеяться тоже. Девушка удаляется, но возвращается уже спустя минуту, может, две. Несёт нам два меню и два бокала воды. Наверное, наши красные от смеха лица кричат о том, что освежиться нам не помешает. Артемий забирает у неё меню, а я понимаю, что кафе с бело-голубой вывеской только что сделало меня по-настоящему счастливой. Ощущение того, что за мной кто-то наблюдает, заставляет меня вернуться в настоящее. Кажется, я не смогу выкинуть Артемия из своей головы, даже если приложу к этому все мыслимые и немыслимые усилия. Он словно моя личная опухоль, самая неоперабельная на всём белом свете. Мне хочется рассмеяться от того, насколько дурацким выглядит это совпадение, но за мной наблюдает та самая официантка. На ней всё ещё белоснежная футболка, наверняка та же самая, но теперь она носит прямые брюки бежевого цвета. Ей очень идёт. Кажется, владелец этого заведения уделяет должное внимание форме своего персонала. У неё на груди красуется значок, на котором курсивом выведено Анастасия. Девушка смотрит, словно сквозь меня, в её глазах сожаление, словно она знает обо всём, что приключилось в моей жизни за последние несколько недель. Интересно, она может заметить разницу между мной и той девушкой, которую она встретила очень давно в этом же самом месте. Анастасия протягивает мне меню и сочувственно улыбается сразу, как только слышит мои слова благодарности. Она определённо узнаёт меня. Конечно. В конце концов, до недавнего времени мы с моим бывшим парнем являлись её постоянными клиентами. — Может, Вам как обычно? — видно, что она ищет глазами Артемия, думая, что он подошёл к бариста, чтобы сделать заказ там. В наш обычный заказ входили молочный коктейль, два чизкейка и бутерброд с ветчиной и сыром. Последний был таким огромным, что даже на нас двоих его хватало с лихвой. — Да, если Вам будет несложно, — впервые за долгое время я делаю выбор исходя из своих обещаний, а не для того, чтобы вспомнить Панарина. Сейчас я вспоминаю обещание, которое дала своему отражению в зеркале. Мне однозначно нужно поесть. — Желаете пересесть за столик, которые вы занимали в прошлый раз? Он свободен, могу попросить, чтобы его подготовили для вас, — Анастасия выглядит растерянной, потому что всё ещё ждёт момента, когда появится Артемий и позовёт меня сесть на наше с ним обычное место. — Нет, здесь всё прекрасно, Анастасия, спасибо, — делаю акцент на её имени, давая понять, что я вовсе не настроена разговаривать. — Меня зовут Ирина, — лицо девушки заливается краской, — это футболка сменщицы, простите, — Анастасия-Ирина моментально превращается в ртуть: я не успеваю запечатлеть момент, в который она удаляется от моего стола. Панарин уже давно должен был быть тут. Официантка не предлагала бы мне пересесть за мой личный свободный стол, если бы он ждал меня на другом конце заведения. Неужели он вообще не придёт? Или отправит сюда кого-нибудь из своих друзей, которые с радостью дадут мне тысячу интервью обо всём, начиная от самого мистера Панарина и заканчивая каждой тонкостью хоккейной жизни. Я умру, если он действительно не придёт. Я в очередной раз пройду всё то, что он уже заставил меня пережить. Если он не появится, в течение следующих двадцати минут мне придётся звонить Кате и умолять её забрать меня отсюда, чтобы окончательно не потерять своё лицо в глазах Анастасии-Ирины. Она и без того проявляла слишком живой интерес к нашей с Артемием жизни. Кажется, владелец заведения уделял больше внимание форме своих подопечных, а не тому, как им стоит себя вести. Рядом со мной сидят два парня лет пятнадцати. Я даже не успела понять — когда именно они успели войти. Обсуждают новый ролик, который только что выпустил их любимый блоггер. Я даже завидую им: наверное, им ещё никто не успел разбить сердце, а это кафе не значит для них абсолютно ничего, потому что является всего лишь точкой с бесплатным вай-фаем. Последнее время я часто придумывала жизнь каждому человеку, который встречался у меня на пути. Таксист, который вчера вёз меня на работу, вполне мог часто подвозить и Панарина, когда тот не хотел садиться за руль собственной машины. Или вот та женщина лет тридцати пяти, может, она любит футбол и уже давно поддерживает Ювентус. Интересно, насколько сильно я приукрасила или, наоборот, очернила их жизнь? — Добро пожаловать! — кажется, кафе пользуется спросом, наверное, всех привлекает та самая вывеска, которая когда-то привлекла сюда и Артемия. — У меня здесь встреча, — я узнаю голос, и от этого в горле моментально образуется комок. — Да, Вас ждут за тем столиком, — конечно, Анастасия-Ирина вызывается проводить Артемия до места, на котором сижу я, иначе просто и быть не могло. Панарин не смотрит на меня, а я не могу оторвать от него глаз, пытаясь вобрать всё то, что не увидела в последнюю, нашу недавнюю встречу. Парень тоже выглядит не на все сто баллов. Я могу поклясться, что он совсем не спал сегодня и надел рубашку, в которой уже выходил куда-то вчера. Я могу с уверенностью сказать, что Артемию тоже больно, но никак не могу понять — почему? Да уж, у него ведь точно нет Налышевой, которая заставит одеться так, словно идёшь на собственную свадьбу. Артемию повезло сегодня самому выбирать свой наряд. — Можно мне, пожалуйста, мой обычный заказ? — я не могу игнорировать ревность, которая просыпается во мне, когда официантка смотрит на него с каким-то немым и слепым обожанием. — Ваша подруга уже сделала заказ, — её тон звучит виновато, — ваш обычный заказ, — уточняет Анастасия-Ирина, вызывая у меня приступ неконтролируемого смеха, который в свою очередь заставляет Артемия обратить на меня внимание. — Я вижу, ты подготовилась, — он окидывает взглядом моё платье, сейчас я и правда жалею, что из-за стола он не может видеть того, насколько оно летящее и воздушное. — Всё-таки беру интервью у настоящей звезды, — пожимаю плечами, — приходится соответствовать. Артемий занимает место напротив, заставляя меня чувствовать себя ещё более одинокой. Раньше мы всегда садились с одной стороны, таким образом, мне было удобнее его обнимать, а ему — целовать меня в лоб. Всё, что происходит сейчас, выглядит таким необычным и совершенно чужим, словно мы оба не должны быть здесь. Тишина отражается от пола, потолка и всех стен. Кажется, что даже разговор тех пятнадцатилетних мальчишек не может заполнить ту пропасть, которая успела образоваться между нами с Артемием. Тишина причиняет мне невыносимую боль, и я почему-то искренне уверена в том, что ему — тоже. В этот раз Панарин кажется мне чужим. Я не могу узнать в нём мальчишку, которого полюбила два года назад. Он выглядит помятым и невыносимо печальным, словно только что узнал какие-то ужасные новости. Мне сразу же хочется достать телефон и проверить последние слухи в интернете. Наверное, я могу сделать всё, чтобы парень с кривоватой улыбкой и дурацкими шутками вернулся на место этого, такого чужого. Ведущий ВВС решает поставить Стиви Уандера, который в своей песне признаётся, что звонит только для того, чтобы сказать «я люблю тебя». Меня этот выбор не радует, а Артемий, кажется, вообще не понимает, что в кафе играет музыка, его мысли где-то в другом месте, и я уверена, что из-за этого он боится смотреть мне в глаза. Мне хочется попросить официантов включить Уикенда, потому что его музыка успокаивает, но я успеваю понять, что выполнить мою, пусть и мелкую просьбу — невозможно. Не знаю, как долго мы ещё будем молчать, наверное, такое положение вещей устраивает Артемия. В конце концов, через час он может спокойно встать и уйти, даже не прощаясь. Я даже не знаю, чего мне хочется сейчас больше: взять его за руку, не боясь того, что он отстранится от меня, словно я могу наградить его какой-нибудь неизлечимой болезнью или, может, я хочу кинуть ему в лицо какой-нибудь колкий комментарий, из-за которого он не сможет превратить в посмешище нашей встречи меня. Моё сердце бешено стучит в груди, разрываясь то ли от боли, то ли от любви к этому парню, которая всё ещё живёт во мне. Мне хочется забыть о туфлях на каблуках, про это дурацкое платье, которое Налышева заставила меня надеть, и просто не отпускать его руку. Сегодня Артемий выглядит так, словно нуждается в моём присутствии даже больше, чем я нуждаюсь в его. Мне хочется выбежать на улицу, чтобы заморозить все чувства, которые предательски просыпаются внутри меня, несмотря на все обещания не сдаваться и быть сильной. Мне хочется проклинать Стиви Уандера, который без какой-либо причины по радио признаётся кому-то в любви. Осталось пожалеть о том, что я знаю, этот чёртов английский язык, на котором и поёт старик Стиви. Может, не пойми я этих слов, всё было бы гораздо проще и лучше. Парень напротив меня незнакомец. Он продолжает молчать, словно не существует меня, кафе и интервью, ради которого эта встреча вообще состоялась. Боюсь, что он на самом деле уйдёт. Сразу, как только истечёт время, которое очень занятой молодой человек мог выделить мне в течение одного дня. Конечно, ему будет приятно ещё раз проучить меня по какой-то одному ему известной причине. Окидываю Панарина взглядом и понимаю, что сейчас мне хочется только одного: прочитать его мысли. — Ты в порядке? — мои руки сами тянутся к его, я даже не успеваю об этом подумать. — Ты выглядишь обеспокоенным. Кажется, Артемий не слышит моих слов, а может, просто делает вид, что не слышит. Обдумывает колкий ответ, который вновь заставит меня жалеть о простом и невинном вопросе. — Ты так начинаешь своё интервью, Дар? — мне вновь становится холодно, а из лёгких словно выкачали весь воздух. Дар. Дар. Дар. Он назвал меня Дар. Мои руки всё ещё накрывают его и, кажется, Артемия это сейчас абсолютно не беспокоит. — Обычно меня бы спросили что-то об игре или о том, кому я готов высказать личные симпатии, — он наконец-то переводит взгляд на меня, — знаешь, однажды даже спросили про Кержакова, о том, кто станет чемпионом в футболе, словно я знаю хоть что-нибудь про эти лиги, а тебя интересует в порядке ли я, а, Дар? Мне приходится включить всё своё самообладание, чтобы удержаться от ядовитого комментария в его сторону, мне приходится приложить массу усилий, чтобы тут же не убрать ладони с его рук. — Ты в порядке? — говорю на выдохе, заглядывая ему в глаза. — В порядке? Панарин смеётся, словно я только что рассказала ему смешную историю или показала ролик из Инстаграма. Он не стесняется ни персонала, ни посетителей кафе, которые, конечно же, моментально обращают на нас внимание. Им не хватает только телефонов с включённой камерой, тогда они бы ничем не отличались от журналистов. Я могу чувствовать, как те пятнадцатилетние мальчишки приглядываются к Панарину, словно пытаются узнать его, понять, где именно видели его раньше. — Слушай, а он не снимался во влоге у Павлова? — громче, чем нужно говорит один из них, заставляя меня с облегчением выдохнуть. Они его не знают, а значит, не смогут увидеть звезду хоккея в почти истеричном состоянии. — Я в порядке, Дарина, я в полном порядке, — произносит Артемий и даже дарит мне некое подобие улыбки, которое даёт надежду на то, что когда-нибудь всё опять будет хорошо. Приход Анастасии-Ирины заставляет меня отпустить руки Артемия. Девушка словно специально слишком долго выставляет нам на стол весь заказ. Надеюсь, она не думает, что я любезно приглашу её присоединиться к нашей и без того чудесной во всех смыслах трапезе? — Кто вообще может отказаться от чизкейка, приготовленного здесь, верно? — Панарин улыбается, забирая один из десертов поближе к себе. Я тоже улыбаюсь, ведь я уже думала об этом сегодня, ещё не выходя из дома и даже по пути сюда, в кафе. — Могу спросить тебя про Кержакова, — пожимаю плечами, — если, конечно, хочешь. — Откуда вообще взялась эта история с интервью? — Артемий, кажется, сразу решил разделаться с десертом, а только потом «напасть» на бутерброд. Интересно, о том, что у героя моего интервью будет ужасное несварение мне тоже нужно написать? — Твоя подружка-цербер ничего мне толком не рассказала. Только и делала, что кричала какие-то глупости о том, что тебе нужна моя помощь, а ты всё никак не можешь её у меня попросить. — Его последние слова почти невозможно разобрать, так как он всё ещё не выучил правило, которое знают дети чуть ли не со дня своего рождения — «когда я ем, я глух и нем». — Да хватит уже, Артемий, это не смешно. Катя в отличие от тебя заботится о людях, которых она любит. А ещё она говорит всю правду в лицо, — мои руки трясутся, поэтому я изучаю соседний столик, за которым пристроился солидный мужчина лет сорока пяти. Бедный мужчина даже не подозревал, что выбрал место для перекуса рядом с королевой и королём драмы да трагедии. — А я не забочусь, да? — на тарелке перед ним уже почти не осталось чизкейка. Очевидно, с появлением пендельтюра владельцу пришлось немного уменьшить порции, чтобы хоть как-то окупить такое дорогое приобретение. — Обычно люди, которые заботятся о своих любимых, говорят им всю правду в лицо, Артемий. В лицо, понимаешь? Приходят и говорят, а не посылают курьера с глупым букетом! — к лицу снова приливает кровь, а дыхание предательски сбивается, стоит мне только упомянуть букет и курьера. Я сама загоняю себя в ловушку, в которой ещё, к сожалению, не готова оказаться без чьей-либо поддержки. Интересно, а Артемий готов? Я уже больше не вижу перед собой растерянного парня. Передо мной тот же человек, который предал меня, выставил на посмешище в ресторане перед каждым из своих друзей. Передо мной Артемий, который обозлён на меня. Парень, который не узнаёт во мне ту девушку, которую когда-то любил. — А здесь ты повесишь картину, хорошо? — Артемий улыбается, указывая на голую стену. — Вот здесь, ту самую, которую мы купили на рынке у старушки за пятьдесят рублей. Кажется, той женщине не хватало на проезд. Она не приняла моих денег просто так, сунула в руки картину, на которой была изображена довольно плохая копия одной из работ Уорхола, а потом незаметно затерялась в толпе. Панарину же картина понравилась, он даже узнал, кто такой Уорхол и что именно он рисовал. — Не думаю, что эта картина будет сочетаться с остальным интерьером, который ты успел выбрать, — подхожу к нему ближе, потому что вижу его впервые за последние два дня. — Это же будет наша квартира, Дар. Ты можешь даже купить ламу и заставить её жить на балконе. Никто и слова не скажет, не говоря уже о простой картине, которая, видите ли, не подходит под цвет стен. — Иногда ты ведёшь себя как старый дед, которого вообще невозможно переубедить, — улыбаюсь, а затем быстро целую Артемия в щеку, — не знаю, почему я вообще тебя полюбила. Слова срываются раньше, чем я могу успеть прикусить свой длинный язык. — Полюбила, да? — Панарин смеётся, притягивая меня к себе ближе. — Кажется, дня три назад ты говорила, что сможешь убить меня за моё упрямство, в твоих словах совсем не было любви, Дар, — этот идиот ещё и издевается, конечно, не будет же упускать возможность, которую я сама так любезно ему предоставила, — Забыла? Ты сказала, что не будешь признаваться мне в любви, пока я первый не скажу тебе эти три слова, — в его голосе слышен смех, кажется, что он действительно наслаждается этим маленьким шоу. — Давай, издевайся, — вырываюсь из этих медвежьих объятий и отхожу к окну, но не для того, чтобы успокоиться, а чтобы придумать какой-нибудь колкий ответ, — издевайся и думай, что я проиграла в собственном споре, конечно. — Но ты же проиграла на самом деле, Дар, — он снова смеётся, выпуская на волю мальчишку, который живёт у него внутри. Маленького мальчика, который хочет подшутить над соседями или дёрнуть за косичку соседскую девчонку. Кажется, я именно поэтому полюбила Артемия. Я просто не могла не полюбить его. — Всего лишь сказала, что когда-то полюбила тебя. Не думай, что я до сих пор к тебе что-то чувствую, — мне приходится приложить довольно много усилий, чтобы удержать улыбку, которая то и дело расползается на моём лице. — И именно поэтому ты сейчас помогаешь мне выбирать квартиру, в которой я планирую жить вместе с тобой, да? — его брови приподнимаются в поддельном удивлении, а сам Артемий театрально хватается за сердце, словно его собственные слова причиняют ему невыносимую боль, — да уж, не знал, что люблю такую жестокую и бесчувственную девушку, — он вздыхает ещё пару раз, демонстрируя мне свою боль, — да уж, Дар, любить тебя, оказывается, совсем не просто. Эта пустая комната вокруг нас сжимается до размеров спичечного коробка, заставляя нас открыть свои объятия друг для друга. — Не подаришь поцелуй парню, которого не любишь, а, Дар? — он улыбается, оставляя между нашими губами чуть меньше сантиметра. — Нет, — выдыхаю я, а затем полностью растворяюсь в нём. — Ты меня вообще слушаешь? — Панарину приходится наклониться вперёд, чтобы быть ближе ко мне. — Боже, вот только меня не заставляй спрашивать в порядке ты или нет, я этого не вынесу. Мне приходится наклонить голову вправо и влево, чтобы прогнать очередное счастливое воспоминание. — Не беспокойся, дорогой, я в порядке. Твоими-то молитвами я всегда буду в порядке, — делаю глоток коктейля, словно я героиня из аниме и этот жест каким-то образом придаст мне сил, — или, может, хватит только твоих действий? — Ты пришла сюда выяснять отношения, которых нет, или делать работу, за которую тебе платят деньги? — сейчас Артемий кажется самым спокойным человеком на планете, и мне вновь становится неловко, потому что за нашим разговором всё ещё могут наблюдать. — Ответь мне только на один вопрос, а затем мы приступим к тому, зачем вообще была организована эта встреча, ладно? — голос предательски дрожит в конце предложения, несмотря на то, что я делаю всё, чтобы избежать этого. Артемий лишь пожимает плечами. То, что я собираюсь спросить у него, кажется, не вызывает у парня никакого интереса. Не думаю, что я вообще интересую его в данный момент. — Если ты так не выносишь меня, то почему решил помочь? — Этот вопрос кажется сейчас наиболее важным из всех, что сидят в моей голове. Меня даже не волнует причина нашего расставания. Не волнует и то, почему мой парень, бывший парень, оказался полнейшим мудаком. Мне хочется понять, что сидит у него внутри. И почему он без конца делает вид, что ему всё равно. Он обдумывает свой ответ минут пять, но мне кажется, что Артемий тратит на это час или два. Мне хочется заполнить молчание между нами очередными вопросами, даже если они всё равно останутся без ответа. Кажется, лимит моего первого дня в роли интервьюера уже давно подошёл к концу, но Артемий всё ещё сидит здесь, передо мной. Он даже не успел притронуться к бутерброду, который, похоже, в этот раз полностью достанется мне. Парню, что сидит напротив меня, нужно идти домой, принять душ, выспаться и закинуть эту помятую и явно несвежую рубашку в стирку, потому что ещё один день носки она не выдержит. Парню напротив нужно набраться смелости посмотреть мне в глаза, а мне, в свою очередь, нужно перестать гипнотизировать вилку и нож, с помощью которых я собираюсь покончить с остатками бутерброда. Артемий всё ещё думает над ответом, когда я делаю последний глоток своего коктейля. Он думает, когда те мальчишки просят у Анастасии-Ирины счёт, уточняя, что обязательно оплатят именно картой. Он думает и тогда, когда солидный мужчина просит принести ему бокал пива, прекрасно зная, что пиво здесь не продают. Проходит вечность, прежде чем он снова начинает говорить: — А я ведь не знаю, Дар. На самом деле, не знаю. — Прекрасный ответ, Артемий, именно на него я и рассчитывала, когда задавала тебе этот вопрос. — Ты ведь не уточняла, каким именно должен быть ответ, а, Дар? — его интонации вновь заставляют меня вспоминать дни, когда я и Артемий были по-настоящему счастливы. В наших отношениях мы оба были детьми, которые никак не могли отказаться от чувств, что вызывали друг у друга. В какой же момент этот наш чёртов мир свернул не туда? — К интервью? — Артемий улыбается, пытаясь забрать у меня больший по размеру кусок бутерброда, — кажется, мы и так потеряли всё время. — Есть темы, на которые ты бы не хотел говорить? — в голове проносится дополнительный список документов, которые мне пришлось слёзно выпрашивать у Лики, пытаясь доказать ей, что её секретные вопросы мне крайне необходимы. — Личная жизнь, — монотонно отвечает он, откусывая бутерброд, — или причина, по которой ты надела сегодня это платье, не боясь подхватить себе тяжелейшую ангину, — он улыбается так открыто, по-доброму, что я не могу не улыбнуться ему в ответ, — пожалуй, всё. Мне хочется ответить на его колкость, хочется показать, что он не может меня задеть, даже если очень постарается, но я не хочу спугнуть того маленького мальчишку, которого Артемий только что сумел выпустить наружу. Я не имею права рушить эту картину, даже если это принесёт мне крупицу мнимого облегчения. Я не поступлю с ним таким образом. Не сегодня. Я достаю телефон, чтобы наконец-то запустить диктофон. Кажется, мы сможем пережить эти встречи и даже не понести потерь, о которых я переживала сегодня утром. — Может, расскажешь мне о том, как выбираешь место для отдыха? — мой голос звучит на удивление бодро, несмотря на то, что я задала вопрос из тех, которые Лика отнесла в раздел «самые скучные». Кажется, для неё всё, что не касалось игры, льда и отношений с командой было невероятно неинтересным. — Не знаю, — Артемий пожимает плечами, — не могу сказать, что я придерживаюсь какого-то… ритуала, что ли, да? Я просто делаю то, что хочу в тот или иной момент. Как и любой человек, которому это доступно. — А что насчёт дома? Часто возвращаешься к истокам, чтобы проанализировать то, с чего когда-то начинал? — Можно? — Артемий указывает вилкой на остатки моего бутерброда, а я киваю, потому что больше не голодна. — Не думаю, что возвращаюсь туда, чтобы анализировать свою жизнь. Я ещё молод, можно сказать, что и жизни-то толком не видел. Наверное, меня туда тянут люди, те, которые вырастили меня. Сделали всё для того, чтобы я сейчас мог быть собой. — Не думаешь о том, как сложилась бы твоя жизнь, если бы ты никогда не занимался хоккеем? Может, пошёл бы в зал борьбы, составил бы конкуренцию нашим сегодняшним чемпионам? — на удивление мне удаётся удерживать официально-деловой тон, несмотря на то, что недавно мы выясняли отношения. — Думаешь, мои мысли что-нибудь изменят? А если бы я сегодня попал под машину, выходя из дома? Что случилось бы? А если бы я кому-то жизнь спас? — Не жалеешь? — я чувствую себя глупо, заставляя его отвечать на вопросы, на которые я уже сама давно прекрасно знаю ответ. Но, к сожалению, мне нужно записать его ответ на диктофон, чтобы потом предоставить Миллеру подлинность информации, которую мы пустим в печать. — О том, что могу играть? И могу помогать близким? — он усмехается, делая, кажется, первый глоток своего коктейля. — О, нет, совсем не жалею. Думаю, что я возвращаюсь туда, чтобы увидеть другую жизнь. Ту, что недоступна мне тут, если ты понимаешь, о чём я. Я вижу ребят, которые пока не знают, что ждёт их в жизни. — Что дедушка говорит? — мне самой удалось встретиться с Владимиром Ильичом, кажется, никто и никогда не гордился и не переживал за Артемия так, как делал это он. — Переживает, конечно. Знаешь, у меня ведь привычка постоянно говорить и думать, что я самый худший на льду. Иногда это переходит все границы, и я запускаю себя. Становится тяжело, — Артемий усмехается, — ну вот, ты спрашиваешь про отдых, а я всё равно говорю о работе. — У всех у нас свои недостатки, — тихо отвечаю я, стараясь хотя бы немного поддержать диалог. — Думаешь, работу можно на самом деле назвать недостатком? — кажется, Артемия действительно волнует этот вопрос. Он даже откидывается на спинку своего сидения, словно внимательно думает над ответом на свой же вопрос. — Интересно, а что бы сейчас сказал на это мой дедушка? — мы смеёмся, потому что наверняка оба знаем ответ. Владимир Ильич явно бы не назвал дело всей его жизни каким-то там недостатком. И явно не был бы в восторге от этого моего изящного сравнения. Не знаю, сколько проходит времени, но, кажется, что даже Анастасия-Ирина удивляется тому, насколько мы с Артемием тут задержались. Не думаю, что моё интервью откроет Панарина с какой-то другой, ещё невиданной до этого читателю и зрителю, стороны. Ещё по пути в это кафе я и подумать не могла, что смогу вот так спокойно разговаривать с Артемием, не вспоминая при этом всё, что нам пришлось пережить. — Не думал, что наш разговор будет таким, — Панарин улыбается, раскинувшись на стуле. Кажется, он действительно чувствует себя здесь как дома. Он больше не выглядит таким усталым и отчуждённым, каким был, когда вошёл в кафе. — Сама не д… — Тёма! — я осекаюсь на полуслове, потому что не сразу понимаю, откуда у Панарина успевают вырасти две новых руки, которые прямо сейчас, кажется, пытаются его задушить. Не знаю, что бесит меня больше, то, что эти две новых руки принадлежат девушке, то, что она его обнимает или то, что она назвала его Тёмой. — Алина? — Панарин и сам выглядит удивлённым. Моё сердце предательски пропускает удар, потому что, несмотря на удивление, Артемий не выглядит разочарованным её появлением. — Не ожидал? — Девушка наконец-таки заканчивает свой приём удушения и садится рядом с Артемием, взяв стул из-за стола, на котором какое-то время назад сидел мужчина, который заглянул сюда выпить пиво. — Ты же не следишь за мной, я надеюсь? — Брови Панарина приподнимаются в притворном удивлении, но он искренне улыбается, словно встретил старого друга. Мне кажется, что я уже видела её раньше, но мне никак не удаётся вспомнить, где именно. Девушка не сразу обращает на меня внимание, а я успеваю выключить диктофон во время этой затяжной паузы. — Твой снапчат, Тём. Всего лишь снапчат. Забыл? Он показывает местоположение. Всё, что я сделала — немного увеличила карту внутри приложения, — Алина перекидывает волосы через плечо, а потом сразу же улыбается Панарину, словно это я пришла и помешала их милой беседе, — Прежде чем найти тебя здесь, чуть было не зашла в секс-шоп по соседству. Но всё же решила проверить сначала это место. Алина переборщила с парфюмом, я не могу узнать аромат, но у девушки явно есть вкус. Интересно, как Панарин ещё не потерял сознание от такого сильного запаха, который принесла с собой девушка. — О, — Алина всё-таки замечает меня, — кажется, ты Дарина? — Алина действительно выглядит заинтересованной, но что-то в её взгляде заставляет думать, что она явно меня знает. — Мы знакомы? — Из вежливости подаю ей руку, которую девушка слишком уж охотно принимает. Господи, неужели я могу просто подозревать и ненавидеть девушку из-за своей ревности? — Артемий рассказывал о тебе, — она улыбается, демонстрируя очаровательные ямочки на щеках, — видела твоё фото у него в гостиной. В гостиной. Я бы точно сейчас упала, сломав обе своих ноги, если бы подо мной не было стула. Так вот, какой будет моя жизнь сразу же, как только я начну двигаться вперёд? В моей гостиной не будут звучать истории Налышевой про иностранцев, которые не могут правильно услышать её имя. Не будет Дарины, что очень напоминает труп, который можно замаскировать только лишь с помощью красивого платья. Я смогу смотреть на других парней и не вспоминать о том, как хорошо мне когда-то было с Панариным? — Эй, ты в порядке? — Алина выглядит действительно обеспокоенной моим состоянием, в то время как Панарин наблюдает за мной с ухмылкой, застывшей на лице. Он знает, что я ревную. И, кажется, ему это нравится. — Не знаю, отвлекла ли вас от чего-то важного, но мне нужно кое-что забрать из квартиры Артемия. Не возражаешь, если я его украду? — девушка вновь занимается своими волосами и демонстрирует ямочки, как мне, так и Артемию. — Или можешь пойти с нами. — Панарин хочет что-то возразить ей, но Алина не даёт ему ни единого шанса, — мне холодно даже просто смотреть на тебя! Переоденешься заодно, кажется, я оставила там свои джинсы и пару толстовок. Мы, вроде, носим один размер. Алина улыбается, окидывая взглядом моё платье, а я чувствую, как лицо становится пунцовым. Мне хочется выбежать на улицу, чтобы перестать задыхаться. Мне хочется вцепиться ей в волосы и громко кричать, пока не кончатся силы. Алина просит официантку принести счёт, который, кажется, вызывается оплатить Панарин. — Ты на машине? — спрашивает она у Тёмы, всё ещё не сводя с меня изучающего взгляда. Конечно, мне не могло повезти. Этому дню, кажется, не было суждено стать чудом или сказкой. — Давай, ты же замёрзнешь пока дойдёшь в этом тюле домой. А потом будешь обвинять Тёму в своей простуде. Я знаю, что Артемий хочет, чтобы я отказалась, но я не могу выкинуть из головы мысль, что уже видела Алину раньше. — Конечно, очень мило с твоей стороны, — улыбаюсь я ей, стараясь игнорировать взгляд со стороны Артемия. Возможно, я стану заложницей собственной ревности, а, может, смогу распутать игру, в которой оказались мы сегодня втроём. Я встаю из-за стола, зная, что, возможно, совершаю самую большую в своей жизни ошибку, но всё равно двигаюсь к выходу в компании Артемия и его странной подруги.