Мармелад

Все могло закончиться здесь, не начавшись,

Но мы бы с тобой не узнали, кому мы нужны.

Перед глазами калейдоскоп из самых разных эмоций. Не знаю, что именно происходит со мной и где сейчас нахожусь. Наверное, мне хватило сил, чтобы вернуться домой, и теперь можно проклинать и Артемия, и его новую пассию сколько душе угодно, но почему-то не хочется. У меня просто не осталось духу, чтобы продолжать эту никому не нужную битву и заранее проигранную войну. — Кажется, что я забыла тут свой… — не думаю, что вообще смогу снова когда-нибудь заговорить, потому что последняя тонкая нить, которая сдерживала меня, только что предательски разорвалась. «А что ты хотела? Что он будет сидеть и страдать по тебе?» — вторит мне внутренний голос. Мне больше не нужен ни телефон, ни интервью, ни работа, и уж тем более я не хочу никакого такси. Моё единственное желание — не заплакать прямо здесь и сейчас. Не расколоться надвое, как я уже сделала месяц назад. Мне хочется кричать, топать ногами и залепить Панарину отличную такую пощёчину. Мне хочется наорать на Алину, но у меня просто не хватит сил. Моё единственное желание — чтобы этот их поцелуй поскорее закончился. Скорее бегу к двери, словно в квартире невозможно дышать. Сердце болит так сильно, что рыдания всё-таки вырываются наружу. И я готова поклясться, что слышу, как в спину мне доносится тихое, совсем слабое: — Дар, подожди… «Дар, подожди». «Дар, подожди». «Дар, подожди». Думаю, я постоянно буду вспоминать эту фразу, гадая, показалось или Панарин действительно побежал вслед за мной, чтобы извиниться? Воспоминания возникают в сознании яркими вспышками, словно я только что заплатила неплохие деньги какой-то чудо-гадалке, способной покопаться у меня в голове. В полёте воспоминаний обнажаются мои страхи и умножаются радостные моменты, проносятся лица людей, которые никогда не исчезнут из моей жизни, даже если они успели уже уйти из неё. Не в состоянии больше сопротивляться усталости, я падаю на колени, впервые за долгое время, лишившись хоть каких-то эмоций. Впервые в квартире лежала Дарина — экспонат «Чистый лист». Интересно, бывали ли у меня вообще плохие дни? Теперь, оглядываясь на то, что мне пришлось увидеть в квартире Артемия, понимаю, что наверняка нет. Одно лишь воспоминание про Панарина и Алину заставляет организм отправлять мне рвотные позывы, как бы демонстрируя его намерения, если я вдруг решу снова поиграть в депрессию. Да уж. Определённо это та самая реакция, о которой я мечтала с самого первого дня нашего знакомства. «А раньше твой желудок делал сальто только от одного его присутствия», — передразнивает меня внутренний голос, от которого я, конечно, отмахиваюсь. Мне нужно только успокоиться и перезагрузить себя на новый лад. Можно позвонить Кате и попросить её приехать, прочитать мне сказку, обнять и сказать, что всё обязательно будет хорошо, но только в этот раз это не сработает. Думаю, что Налышева вовсе не поедет ко мне, потому что она просто устала разгребать проблемы, которых, по её мнению, вовсе не существует. Мне нужно поскорее избавиться от одежды Алины, хочется сжечь её, но понимаю, что мне наверняка придётся вернуть всё, что она так любезно решила предоставить. И, конечно, хочется ударить свою лучшую подругу по голове за выбор чёртового платья, из-за которого всё вообще пошло в неправильном направлении. «Да, вини всех, кроме себя, Дарина. Ведь ты никогда не виновата в своих бедах, да?» — проносится в голове, заставляя слёзы образовываться в уголках глаз. Мне нужно сесть и успокоится, а лучше и вовсе принять ванну с ароматом лаванды, включив на полную громкость концерт Рахманинова. Стоит сказать спасибо маме, что с самого раннего детства прививала мне любовь к классической музыке. Мама никогда не рассказывала мне о том, как познакомилась с папой. Почему-то у них не было принято говорить об этом, возможно, история была слишком постыдной, чтобы рассказывать её маленькому ребёнку, но что мешало рассказать её уже взрослой мне? На столе стоят два букета цветов — розы. Красные и белые. Я пересчитываю их, чтобы сказать маме, что их тут чётное количество, а потому лучше убрать один из них в комнату, но не успеваю, потому что тяжёлые шаги сверху сбивают меня. Человек наверху настолько большой, что, кажется, наш натяжной потолок скоро отвалится, а мамины цветы погибнут немного раньше отведённого им времени. — Мам! — кричу я, надеясь отвлечь её от нового бразильского сериала. — У нас проблемы, — добавляю уже чуть тише, когда возня наверху приостанавливается. — Что? — мама появляется в дверях кухни, недовольно окидывая меня взглядом с ног до головы. — Снова не можешь понять, из какого крана течёт горячая вода? Не можешь найти шкафчик, куда мы складываем чайные ложечки? Что могло случиться, Дарина, что? Её появление сопровождается под девятую симфонию Баха — её любимую. Думаю, что она собрала весь винил, который когда-либо выпускал именно эту композицию. Наша квартира всегда была заполнена звуками музыки. Мама не выключала её даже ночью, словно боялась, что, прервавшись, музыка совсем решит покинуть наш дом. На маме лёгкий летний костюм, в каких обычно предпочитают ходить домохозяйки в отсутствие своих мужей. Облегающая белая майка, скрывающаяся за просторной накидкой расцветки «вырви глаз» и просторные тёмно-зелёные штаны, которые надувались вокруг ног, стоило ветру подуть чуть сильнее. Возраст совсем не тронул её красоты, как, собственно, и материнство не тронуло её нутро и характер. Железная леди нашей семьи так и оставалась железной леди. Мама была, да и остаётся по-настоящему красивой женщиной. И это не просто слова ребёнка, который скажет так, потому что любит её и не представляет, как можно сказать иначе. Любой человек в мире скажет о моей матери то же самое, а, значит, и подтвердит мои слова. Мне хочется увидеть такую редкую улыбку на её лице и морщинки, которые она может привнести в несокрушимую мимику, но, конечно, этого не происходит. — Ты отвлекла меня для того, чтобы смотреть на меня, как баран на новые ворота, да? — произносит мама, заставляя меня вздохнуть. Пара прядок волос выбились из её высокого хвоста и приклеились на лицо, угодив всерого цвета глину. Коробочка этой глины обещала вернуть маме молодость, которая и так не собиралась её покидать. — Наверху кто-то решил проломить наш потолок, — начала я, опуская глаза, — переживала из-за цветов, думала, что тебе не понравится, если потолок упадёт на них, — заканчиваю я, вставая и смотря маме прямо в глаза. — Тебе опять показалось, Дари, — ласково произносит она, вздохнув, — не стоило беспокоить меня из-за этого, — очередной вдох, сопровождающийся закатыванием глаз, — у тебя что, не хватает сил одной перенести букеты в другую комнату? Брови матери сходятся у переносицы, образуя складку на лбу. Меня настолько отвлекает это, что я невольно открываю рот в удивлении. Мама всегда сдержана, даже если дело касается её собственной дочери. — Что-то ещё? Может, сосед слишком громко поёт песни под гитару, а ты боишься, что у нас полопаются бокалы для шампанского? — едко спрашивает она, открыто намекая на мою глупость. — Прости, мама, — тихо произношу я, пытаясь сглотнуть слёзы, стоящие комом в горле, — прости. Дыхание учащается, а значит, совсем скоро плечи будут сотрясаться от немых рыданий, которые тоже будут подняты на смех. Мама не переносила слёз, как и любых других «инструментов», чтобы разжалобить её. Казалось, что моей матери и вовсе не была знакома жалость. — И открой ты чёртово окно, Дари, а то, кажется, снова твоя еда подгорела, — бросает она напоследок, оставляя меня на кухне в компании тяжёлых шагов, то доносящихся сверху, то утихающих, и парочки букетов роз. Ласковое «Дари» наотмашь бьёт меня по лицу. Мне хочется поскорее удалить это имя из своей жизни, назвать себя кем угодно, но только никогда не слышать в свой адрес противное и полное боли »Дарина». Из комнаты снова доносятся звуки бразильского сериала, рассказывая матери о том, что было в предыдущих сериях. Вокруг меня образовывается вакуум, способный защитить хозяина от негативных эмоций. Я поднимаю голову наверх и улыбаюсь, когда вижу, что правый край одного из квадратов потолка всё-таки отклеился и вот-вот упадёт на пол, создавая хаос и беспорядок на кухне самой идеальной женщины в мире. Я улыбаюсь, и лишь слёзы всё-таки предательски сбегают вниз по моему лицу, пока я пытаюсь собраться. Меня окутывает запах гари, потому невольно натягиваю поверх лица одеяло, чтобы скрыться от дыма, нависшего над головой. Я уже не отличаю сны от того, что происходит со мной на самом деле. Катя шутит, что я сплю на ходу, а мне вот совсем не весело, когда каждое действие мне всякий раз приходится подвергать сомнению. Надеюсь, совсем скоро настанет тот момент, когда я уже окончательно не проснусь. Вытягиваю одну руку вверх, сбрасывая другой одеяло на пол. Кажется, что конечность стала длиннее, да ещё и просвечивает в лучах солнца, которые настырно пытаются пробиться ко мне в гости с самого утра. Интересно, есть ли хоть один человек на Земле, который бы осмелился кинуть вызов Солнцу? Сейчас я бы сразилась с таким противником. Перспектива сгореть заживо прельщает меня гораздо больше, чем жить тут со всепоглощающей пустотой и полным безразличием ко всему, что происходит с моим организмом. Не помню, когда я вообще в последний раз поднималась с хорошим настроением. Наверное, когда была совсем маленькой, а может и вовсе в прошлой жизни. Всё-таки мама справедливо называет меня «Самой весёлой Дариной из всех депрессивных», наверное, стоит повесить такую табличку прямо на дверь, а для пущей уверенности — сделать специальную пометку в паспорте, чтобы уж каждый был предупреждён заранее, что лучше со мной не связываться. Но люди обычно не обращают внимания на такие предупреждения, пытаются залезть к тебе в душу, чтобы создать там ещё больший хаос, как, например, и получилось у меня с Панариным. Комната начинает кружиться, а стены надвигаются на меня, заставляя желудок сделать парочку сальто, как бы намекая мне, что плавленый сырок пришёлся ему не по вкусу. Всё-таки это не сон. А значит варианта два: или у меня начались галлюцинации, или весь наш дом скоро взлетит на воздух. Принюхиваюсь ещё раз и удивляюсь, когда понимаю, что запах и в самом деле магическим образом куда-то исчез. Надеюсь, что я не успела умереть, попасть в Ад, где Высшие Силы выбрали мою же собственную квартиру моим «новым-старым» пристанищем. Если честно, сейчас меня даже не спасает осознание того, что Артемий тоже, возможно, страдает, но только его причины кроются в невозможности уколоть меня снова. Убегая из его квартиры после их поцелуя с Алиной я, казалось, разорвала последние нити, связывающие меня с этим парнем. Тот день действительно стал переломным и для меня, и для него тоже. Еле нахожу в себе силы подняться, окидываю взглядом квартиру и думаю, что тут, наверное, живёт самая большая в мире неряха. Если бы мама зашла сюда, то её бы точно увезли в больницу с инфарктом, а в её прекрасные волосы цвета вороного крыла впервые закралась бы седина. От соседей доносится музыка, молодой парень поёт о суициде и депрессии на английском языке, не забывая разбавлять свой голос лёгкой хрипотцой, которая, как правило, нравится девушкам, потому что песня от этого звучит лучше, даже если в словах там тебя посылают на три буквы через каждое пятое слово. Такие песни сейчас популярны у подростков. Они и у меня популярны, если честно, потому что уже на втором куплете я узнаю исполнителя, пытаясь подпевать, не выпадая из ритма. Песня не спешит смениться на другую, а начинается снова, давая мне возможность ещё лучше разобрать слова и подпевать уже с большей уверенностью. Мысленно делаю пометку, что стоит поблагодарить соседей за их прекрасный музыкальный вкус и прохожу дальше. Несмотря на полный беспорядок, квартира заполнена запахом шоколада и кофе. Даже не верится, что теперь это место не пахнет моими слезами, а от стен не веет ароматом непроходимой грусти вперемешку с тревогой и тоской. В мой дом кто-то вдохнул новую жизнь, вот только почему-то забыл предупредить об этом хозяйку. Не знаю, с чем именно связаны новые ноты запахов в квартире, возможно, потому, что теперь я подсела на новое лакомство — две плитки «Нестле» в лучших традициях Бриджит Джонс (и плевать, что героиня ела мороженое) или потому, что новый ароматизатор в моей квартире был с запахом трюфелей, что напоминало мне о детстве. А может, виной всему Катя, которая притащила мне тысячу пенок для умывания, свечей и благовоний, надеясь, что хоть так сможет вывести меня из состояния сонного царства. Думаю, что Налышева не ушла бы от меня, зная, что через день я перестану реагировать вообще хоть на что-нибудь, даже, если я сижу у неё в печёнках. Амбре настолько сильное, что я невольно останавливаюсь, вдыхаю полной грудью и улыбаюсь, чувствуя, что именно этого мне и не хватало. Кофе уже ждёт меня на кухне в компании со счётом за электроэнергию. Иногда мне кажется, что жить летом на улице гораздо практичнее и экономнее. В этот раз я не добавляю молока, решив предпринять последнюю попытку отказаться от молочных продуктов, и решаю не разбавлять вкус кубиками сахара, предпочитая окончательно вызволить себя из нежно-розовой страны грёз, которая иногда превращалась в самый настоящий неогенный кошмар. Не думаю, что у меня получится полностью отказаться от молока, к сожалению, старые привычки не умирают так быстро, а я с восьми лет привыкла к тому, чтобы кофе был светло-коричневого оттенка. Такого, словно мама купила свитер цвета хаки и решила сделать из него напиток. Интересно, такое возможно? Перед глазами сразу проносится сцена из фильма с Эммой Робертс — «Оторва». Кажется, там героиня как раз хотела получить блузку достаточно кофейного цвета. Значит, можно сделать всё и в обратном порядке. Мне даже хочется найти этот момент на Ютюбе и пересмотреть, но вряд ли кто-то вырезал его специально для меня. Придётся довольствоваться воспоминаниями. Не буду же я пересматривать подростковый фильм с самого начала? Воспоминания об отрывке из кино вызывают улыбку. Как же всё было просто, когда меня интересовали такие романтичные мыло-комедии, в которых у героини обязательно сначала всё валилось из рук, а потом она становилась чуть ли не лучшей девушкой на планете. Вопрос только, когда это чудесное превращение коснётся и меня? Или когда в моей жизни появится Алекс Петтифер и увезёт меня в путешествие далеко и надолго, где я смогу никогда больше не вспоминать Панарина и ту боль, что он мне принёс? Небольшое покалывание на кончиках пальцев вырывает меня из воспоминаний, заставляя напряжённо вздохнуть, вызывая слайд-шоу из новостей, которые я прочла накануне. Один заголовок задерживается в голове чуть дольше — «Онемение и покалывание пальцев рук скрывало за собой инсульт», казалось бы, обычный заголовок из разряда «Чтобы похудеть нужно, исключить ТОЛЬКО этот продукт», но нет, в этот раз статья действительно была серьёзной. Говорили о девушке, которая вовремя не обратилась к врачу и поэтому, проморгав, перенесла инсульт на ногах, конечно, ничего об этом не подозревая. Ну, болит и болит, какая уж тут разница, в самом деле. Мысленно делаю пометку сходить к врачу, но понимаю, что моё покалывание вызвано нервными срывами и переживаниями, а также — тотальным бездельем. Мне не стоит раньше времени себя хоронить. Телефон не замолкает, оповещая меня о новых сообщениях и вызовах, всё надоело настолько, что вижу единственный выход — выкрутить громкость телевизора на максимум. Хочется кинуть трубку об стену, заставив навсегда замолчать, почему никто не понимает, что я просто хочу побыть одна, в полной тишине, без постоянных уведомлений и напоминаний? Какие-то из вызовов от Кати — подруга волнуется и переживает; другие — от мамы, которой наконец-то захотелось узнать, как поживает её единственная дочь; а последние — от Артемия. Будто он сможет сказать мне что-то новое. Надеюсь, что это не новые«Прости, нам нужно расстаться». Да я даже выключить этот идиотский телефон не могу, им сразу станет понятно, что я сделала это специально, чтобы не донимали. Нет, я не могу позволить себе выглядеть в их глазах ещё более низко. За последний месяц я и так стала жалкой пародией на саму себя. Аккуратно кладу мобильный на тумбочку, но тут же ругаюсь, потому что трубка падает на пол из-за постоянной вибрации. Это снова Артемий. Если бы его имя появилось на дисплее моего телефона пару дней назад, то я бы наверняка сделала всё, чтобы подольше поговорить с ним, но не сейчас, когда мои чувства наконец-то перегорели. Как будто кто-то внутри меня щёлкнул, в конце концов, переключатель или мой хозяин в игре Sims смирился, что его персонажитна самом-то деле не созданы друг для друга. Нельзя соврать, сказав, что мне больше не больно, нельзя и включить на полную громкость альбом Ольги Бузовой, думая, что Артемий — настоящий мудак. Хотя, конечно, он определённо им был. Мысли то и дело возвращаются в его квартиру, напоминают об Алине, заставляя меня сомневаться, что увиденное — и в самом деле реально. Интересно, Алина уже успела перевести туда свои вещи? Или Артемий названивает мне сейчас только для того, чтобы попросить вернуть одежду, которую так любезно одолжила мне его спутница. На спинке стула аккуратно сложенными лежат тёмно-зелёный свитер и чёрные джинсы, а прямо под ними, на полу стоят кеды, которые я хочу сжечь. «Ты хочешь сжечь боль, которую приносят тебе мысли об этой девушке», — вторит мне моё подсознание и, конечно, я соглашаюсь. Вокруг разбросаны книги. Кажется, я действительно не убиралась уже пару десятков лет. Они постоянно приходят по заказам из интернет-магазинов, а я сижу, тихо надеясь, что на карточке хватит денег на мой очередной каприз. Если не закончу интервью с Панариным, то следующий заказ оставит меня голодной на следующий месяц, а то и два. Ближе всего ко мне лежит «Мотылёк», на обложке маяк и слишком уж компьютеризированная бабочка, представленная, словно в огне. Обложка мягкая, а значит, что, скорее всего, после прочтения половина страниц будут вываливаться, да и сама книга будет похожа на Аманду Байнс в самые плохие её времена. Если верить издательству и обложке, то автор мотылька — француз Анри Шарьер, который в двадцать пять лет был обвинён в убийстве и приговорён к пожизненному заключению. Краткая биографическая справка отсылает меня к другому роману — «Шантарам» и его автору Грегори Дэвиду Робертсу, только этот уже грабил банки да промышлял подделкой документов в Бомбее. Надеюсь, что «Мотылёк» поможет мне скоротать пару вечерков. Книга довольно большая; открываю содержание, убеждаясь в своей правоте — почти шестьсот страниц. Даже несмотря на мягкую обложку, думаю, что ей можно кого-нибудь вырубить, ощущение, что держишь в руках укороченный, миниатюрный и мягкий кирпич. Делаю пометку в голове, чтобы не забыть обязательно это проверить, как только жизнь достанет меня окончательно. Погибнуть от романа французского заключённого — думаю, лучшая смерть, о которой мне нужно просить. Стоит только осилить это большое произведение для начала. Нельзя никому объяснить, что именно сейчас со мной происходит. Моё мармеладное сердце словно вытащили и подарили какому-то ребёнку, который долго-долго рассматривал его, таскал с собой в школу, оставлял на столе, пачкая им тетради, забывая в холодильнике и переживая, как бы кто из домашних не решил, что это сердце для них, а потом всё-таки разломал его на части и съел. Сердце в груди больше не было мармеладным. Оно обрастало жёсткой ледяной коркой, которая, как ни странно, заставляла кровь в моих жилах бурлить. Это можно было сравнить с фениксом, который возрождался из пепла, но я не обретала жизнь вновь, прежняя Дарина умирала из-за того, что появлялась новая. Более жёсткая моя версия. Думаю, что теперь я и в самом деле обречена искать остатки чувств где-то на задворках своего сознания. Наверняка я даже не похожа на ту Дарину, которой была раньше. Старая добрая Дар сейчас бы убивалась и обязательно бы остановилась на той злосчастной лестничной клетке, чтобы выслушать Артемия, принять его точку зрения, разобраться, а потом снова сходить с ума из-за записки, которую Панарин отправил вместе с пионами, но новой Дарине было абсолютно всё равно. Сердце, которое раньше подпитывал агар-агар, теперь всего-навсего снабжали холодной водой, вывернув режим заморозки на максимум. Никого не волновало, что если замёрзнет сердце, то вместе с ним окончательно окоченею и я. Барабаню пальцами по журнальному столику. Звук выходит глухим и довольно тихим, что лишний раз напоминает, что я спилила свои длинные и красивые ногти под самый корень. Что там делают другие девушки после расставания и моральной встряски? Бегут в парикмахерскую? Отстригают себе восемьдесят процентов длины? Не я. Увы. Я тащусь к мастеру маникюра и, не обращая никакого внимания на его слёзные уговоры, отстригаю ногти к чертям. Интересно, сколько раз мне нужно ударить, чтобы стекло журнального столика дало трещину? Я ускоряю темп, надеясь проверить свою теорию, а заодно и занять вечер убиранием осколков путём выуживания их из ковра, ведь для полного счастья мне не хватало только руки изрезать, а потом выводить алые пятна по всей квартире. Хотя алый цвет прекрасно бы вписался в атмосферу и интерьер, наверное, всё-таки стоит об этом подумать. Всё ещё не могу остановить причудливый танец пальцев, потому как он помогает заглушить телефон, который никак не собирается успокаиваться. Даже знать не хочу, кто именно это может быть. Да и какая, собственно, разница? Отвечать всё равно не придётся, да и звонящий, я думаю, уже точно не ждёт ответа. Хочется думать, что это Катя, которая в любом случае простит меня за молчание, или Панарин, которому всё равно; а не мама, что ищет любую удобную возможность поскандалить, и не Миллер, который может меня уволить, потому что я исчерпала лимит его драгоценного доверия. А, может, пусть лучше увольняет. Найду себе другую работу, с начальником, который не помешан на немецком языке. И не думает о том, как бы совместить несовместимые вещи. Проходит несколько минут, прежде чем мобильный замолкает, оставляя меня в дурацком положении, когда я уже просто не могу перестать выводить ритм пальцами по столу. Наверное, я похожа на сломанную детскую игрушку — этакую куклу в полный рост, которую обычно покупают девочкам, чтобы они могли ассоциировать её с собой. Только вот моей «хозяйке», кажется, попался самый настоящий брак и прямо-таки с завода. Не удивлюсь, если завтра же её отец повезёт покупку обратно в магазин и устроит там настоящий скандал. Кукла-то бракованная, и ребёнок теперь будет плакать добрые недели три, потому что папа плохо выбирал подарок и в магазин зашёл неправильный. А что делает тем временем ошибка завода? Сидит и стучит пальцами по журнальному столику, не обращая ни на кого внимания. Лёгкий ветерок врывается в квартиру сквозь открытую лоджию. Шторы недовольно надуваются в огромные шары из-за сквозняка, который я тут устроила, одна сторона даже норовит «выпрыгнуть» из окна в знак протеста, но я неподвижно сижу на диване, пытаясь перестать смотреть в одну точку. Ветер приносит голоса мальчишек, которые обсуждают компьютерную игру, говорят про каких-то Джаггернаутов и Пуджей, неистово споря, какой герой лучше. Их детские, полные радости голоса заставляют улыбнуться. Мне даже хочется выйти на лоджию и посмотреть на них, угадать: кто из них отстаивает первого героя, а кто — второго. Потом можно было бы крикнуть и спросить у них название игры, а затем установить и пытаться самой найти ответ на вопрос — «кто же всё-таки лучше?», но, конечно, я этого не делаю, продолжая сидеть и смотреть, как штора сходит с ума. Насекомые и птицы заполняют пространство вокруг меня. Комната скорее похожа на новую постройку местного зоопарка: пара-тройка бабочек; чёрные жуки, что, признаться честно, до ужаса пугают одним своим видом и умением летать; гусеницы, которые непонятно как вообще оказались среди всего этого, и пара синиц, что с интересом наблюдают то за мной, то за живностью, которую я от них утаила. Не помешало бы мне хоть иногда закрывать окна на ночь или переводить их в режим проветривания, а то иначе совсем скоро меня выселят из квартиры. Катя предлагала мне закрыть глаза, ткнуть в первый попавший рейс, быстро взять билеты и улететь, но я не хотела даже этого. Сменить диван в Питере на диван в Барселоне, но только выложить за это несколько тысяч? Путешествие бы не смогло освободить меня от мыслей, которые так яро проносились у меня в голове, а билет на самолёт уж точно не смог бы согреть мне сердце. Телефон снова заполняет комнату вибрацией, и я жду момента, когда батарея всё-таки сядет. Не стану заряжать его ещё дней пятьдесят. И плевать, что после этого будет. Налышева наверняка придёт ко мне в гости и не успокоится, пока я не пущу её на порог. Миллер уволит к чёртовой матери, чтобы нанять на моё место более подходящую кандидатку, желательно с видом на жительство в Германии или в Австрии на худой конец. А Артемий забудет обо всём, словно за время наших отношений ему приснился кошмарный сон, снова пригласит к себе Алину, и будут они жить долго и счастливо, не вспоминая обо мне. И о том, что я вообще нахожусь в Петербуге. Впервые мне было абсолютно всё равно. Жизнь продолжалась, а я сидела в своей квартире, пытаясь понять — зачем? Вес всё ещё уходил, забывая, что иногда ему стоило бы вернуться.Теперь я действительно была похожа на скелет. Жалкое зрелище: кожа натянута, но в то же время, её словно стало слишком много. Щёки впали, на мне можно было пересчитать рёбра, а потом, от нечего делать, перейти к другим костям, которые тоже было прекрасно видно. Катя даже пошутила, что я, наверное, подсела на героин, забыв сообщить ей, но нет. От голодных обмороков меня отделяло лишь чудо, а от возвращения к обычной Дарине — целая пропасть. Думаю, я была бы хорошим наглядным примером для школьников, которые в восьмом классе изучают строение человека. Или мной можно было пугать девушек, что комплексуют из-за лишнего веса и изводят себя диетами. Я пропустила около пяти интервью с Артемием и в итоге всё, что я могу предложить Миллеру — парочка вопросов-ответов о том, есть ли смысл жизни, по мнению Артемия Панарина. Не думаю, что начальник, ожидающий работы другого уровня, будет доволен. Телефон разрывается, напоминая, что проблемы всё ещё присутствуют в моей жизни и от них никуда не уйти. Какая-то неведомая сила заставляет подойти к трубке. Имя на экране удивляет меня. Не думала, что у этой девушки вообще был мой номер телефона, откашливаюсь и жму на кнопку «принять»: — Лика? — голос срывается, и получается, что я выкрикиваю имя девушки, а не произношу его, немного удивившись. — Она самая, — доносится с другого конца, — сейчас умрёшь ты, — говорит она, задыхаясь, — а потом умру я, только для того, чтобы найти твою душу и умертвить тебя, Дарина, окончательно, — тон Лики вызывает у меня улыбку. Думаю, секретарша Миллера действительно была способна на убийства, несмотря на очень даже миловидную внешность. — Что случилось? — говорю, зевая. Не знаю, что именно должна сказать Лика, чтобы удивить меня после последних событий. Панарин тайно спал с Миллером? Лика — дочь Артемия? Что же, я была ко всему готова. — Он обещает тебя уволить, — вздыхает девушка, немного успокоившись, — понимаю, наверное, ты и сама уже готова уйти, но, Дар, он обещает уволить и меня, а ты знаешь, как сильно мне нужна эта работа. Пожалуйста, не уходи, пока не доведёшь интервью с Артемием до конца. В голосе Лики звучит мольба, и я могу поклясться, что слышу, как корка льда вокруг моего сердца даёт трещину. Нельзя превратиться в холодную и неприступную стерву в считанные минуты: у меня, по крайней мере, не получилось. — Буду завтра, — улыбаюсь, надеясь, что улыбка отразится и на моей интонации — тоже, — не переживай, Лик, никто тебя не уволит. Почти отключаюсь, как снова слышу голос девушки. В этот раз она неистово вопит: «Подожди!» — Что, он решил уволить весь белый свет, продать компанию и перевести все счета в Швейцарию? — Он хочет, чтобы ты приехала в офис сегодня, — голос Лики бесцветный, словно рядом с ней сейчас стоит наёмный убийца и диктует текст, — машина будет у тебя через десять минут и прождёт столько, сколько нужно, — шепчет она, — пожалуйста, Дар, это очень для меня важно. Комната делает два переворота, отматывая жизнь на несколько месяцев назад. Я словно смотрю фильм, в котором присутствует эффект перемотки, а потому наблюдаю, как из квартиры пропадает беспорядок, а мои старые килограммы возвращаются мне под кожу. — Видишь? — довольно произносит Артемий, обнимая меня за талию, кажется, он действительно думает, что у него всё вышло так, как и нужно. — Вижу, — смеюсь я, — что ничего у тебя не выходит, — указываю на плиту, где катастрофа приобретала вселенские масштабы. — Не выходит? — насупившись, спрашивает Артемий, выпуская меня из медвежьих объятий. — Да не придирайся, Дар, они почти идеальные, видишь? — Панарин подталкивает меня чуть ближе, чтобы я увидела результат его тридцатиминутных стараний. — Почти идеальные и очень подгоревшие, — смеюсь, указывая не недочёты, которые ему стоило бы усовершенствовать. — Ты просто боишься признать, что я кулинар получше, чем ты, — бормочет он, выключая плиту, — раз очень подгоревшие, то ты не получишь ни одного, договорились? — злобно спрашивает он, во взгляде обращённом ко мне — обида и разочарование. — Как скажете, капитан! — вскидываю руки, сдаваясь. — Прости меня, — добавляю я тихо, увидев его выражение лица, — можно попробовать? Хотя бы кусочек? Пару секунд он делает вид, что думает, а потом охотно кивает, отходя в сторону и освобождая мне доступ к тарелке, что стоит на плите. Масса, которую получит Артемий, мало походила на то, что он собирался исполнить. Мне кажется, что никто бы в жизни не догадался, что это должны были быть оладьи. Творение Панарина скорее напоминало котлеты, а значит, ничего хорошего не ждало ни меня, ни мой бедный желудок. — Вкусно, — выдавливаю из себя, пытаясь не выплюнуть творение своего парня сразу же в мусорное ведро, стоящее рядом. — Попробуй ещё, ты откусила-то совсем ничего, — настаивает Артемий, а я лишь упрямо качаю головой, выражая своё несогласие, — пожалуйста, Дар, это очень для меня важно. — Алло, — голос Лики вырывает меня из воспоминаний, а также заставляет наконец-то комнату остановиться. Кажется, ещё немного, и вкус тех оладий вернулся бы на мои рецепторы, и мне потребовалось бы срочно бежать в туалет. — Дарина, пожалуйста, обещай, что приедешь. Мне не сразу удаётся найти слова, потому что язык словно онемел и перестал слушаться. — Конечно, Лика, — произношу я медленно, словно человек, отходящий после наркоза, — жду машину и приеду, обещаю. — Спасибо, — вздох облегчения доносится с другого конца, заставляя лёгкое подобие улыбки заиграть на моих губах, — до встречи, Дари! — До встречи, — отвечаю, но Лика уже успевает повесить трубку. Да уж. Настал момент посетить «Die Bücher» и встретиться с Миллером лицом к лицу. Не убьёт же он меня, в конце концов? То, что уже мертво, не может быть убито дважды. Дорога занимает больше времени, чем я рассчитывала. Кажется, водитель «Камри» и сам не в восторге, что ему приходится терпеть меня дольше положенного времени, хоть и смотрит на меня чаще, чем на дорогу, что находится прямо перед его носом. Пару раз он пробует завязать разговор, но натыкается на стену непонимания, состоящую из раздражения и негодования. — Через пару минут приедем, — смеётся он, демонстрируя мне огромную улыбку, про которую обычно говорят «от уха до уха». — Вижу, — возвращаю ему улыбку, заёрзав на сидении из-за неловкости, — спасибо. Лика ждёт меня у самого входа, девушка совсем не изменилась с нашей последней встречи, только вид у неё более усталый, а правая нога дёргается так сильно, словно невропатолог в детстве перестарался с проверкой рефлексов. — Спасибо, — говорит она, сжимая меня в объятьях, — ты только что спасла мне жизнь своим появлением. Ты и правда самый настоящий дар! — улыбается она, втаскивая меня за руку в отделение «Книги». Игорь Валерьевич Миллер уже ждёт меня, стоит возле пяти разных мусорных корзин, в которые бедные работники вынуждены были сортировать мусор. — Мы очень рады, что Вы всё-таки решили посетить нас, Дарина, — язвительно говорит он, — но знаете, что обрадовало бы нас больше? — Что, Игорь Валерьевич? — устало бросаю я, присаживаясь на краешек стола, который принадлежит Павлу — нашему главному программисту. — Если интервью с этим твоим Арсением получит продолжение, а не только те ничтожные несколько минут, которые ты перекинула мне на почту бог знает когда, — его голос срывается на крик, отчего на лбу образуются три складки, придавая нашему начальнику довольно комичный вид. — Не думаю, что смогу это сделать, Игорь Валерьевич, — пожимаю плечами, а затем хватаюсь руками за стол прямо возле своих же бёдер, — Арсений больше не желает сотрудничать с нашей компанией, простите. Но он, кажется, уже не слышит меня, удаляясь в сторону своего кабинета. Стараюсь не предавать этому значения и надеюсь, что он не пошёл подписывать бумаги на увольнение Лики. Стол Паши прибран, один ноутбук включён и работает, два других выглядят разряженными. — Он тут? — спрашиваю я остальных, прежде чем сесть на его место. — Больничный продлили ещё на две недели, — кричит кто-то из дальнего конца офиса, — Миллер был просто в бешенстве, особенно, когда день назад у нас полетел официальный сайт. Но хуже всего — его немецкая версия. Ответ вызывает у меня искреннюю улыбку. Теперь я даже благодарна Лике, что она вытащила меня из дома. Стоило отдохнуть от сквозняка, насекомых и постоянного жужжания телефона, напоминающего мне о Панарине и проблемах, которые он с собой принесёт. — Я кое-что придумал, Дарина, — Миллер бросает на стол передо мной папку, — думаю, на это ваш Арсен согласится, — теперь уже он сидит на краю стола Павла и испытующе смотрит на меня. В папке много рисунков. Каждый из них подписан «Моя семья». Видно, что рисовали дети: почти все пропорции, нарушены, а некоторые детали тела и вовсе отсутствуют. Такие рисунки обычно используют в психологии, чтобы определить эмоциональную готовность ребёнка к школе или атмосферу внутри семьи. Чего этой папкой Миллер хотел добиться от меня и Панарина? — Это детские рисунки? — удивлённо таращусь на него, ожидая дальнейших пояснений. — Именно, — он по-детски хлопает в ладоши, заставляя меня усомниться в том, что передо мной действительно мой серьёзный начальник, — это тест, методика детского рисунка. Провернёте её на хоккеисте. Не думаю, что он откажется нарисовать рисунок, который можно будет отдать потом в детский дом, — ухмыляясь, продолжает Миллер, — там точно будет хотя бы один из его фанатов. Гнев начинает закипать во мне с новой силой, но затихает сразу, как только я вижу умоляющий взгляд Лики. Господи, я должна помочь этой девушке. Не знаю почему, но я точно должна это сделать. — Хорошо, Игорь Валерьевич, — протягиваю ему руку, чтобы скрепить соглашение, — я позвоню ему сразу же, как только приеду домой, надеюсь, что он не откажет. Встаю из-за стола Паши, всё ещё сжимая руку шефа в своей руке. Я даже не сразу заметила, как сильно моя ладонь уступает ладони Миллера по размерам. Ощущение, что великан решил поздороваться с дюймовочкой. — Отлично, — снова улыбается он, — просто отлично. Лика показывает мне два больших пальца и одними губами произносит «Спасибо», на что я просто улыбаюсь, давая понять, что делаю это и для себя тоже. Мармеладное сердце застыло во льдах, а новая Дарина окончательно сменила старую, как лето сменяет весну, а значит, настало время окончательно закончить историю с Артемием, как бы больно потом не было разгребать ту правду, которая мне откроется. — И да, — добавляет Миллер, выпуская мою руку, и тем самым возвращая меня в офис «Книг», — эту папку можете оставить у себя. Там есть и вся интерпретация любых результатов. Он удаляется, оставляя меня посреди офиса, полную решимости и надежды, что всё в моей жизни наконец-то приходит в норму.