АБС: Бродячие псы

      Нашу семью нельзя было считать примером идеала, гармонии или взаимопонимания. Никогда. Да, я и не стремился сотворить из нее нечто подобное или сравнивать с другими семьями. А стоило ли? Как ни странно, я был всем вполне доволен, потому как у некоторых соседский детей не было даже родителей.       Мы были из тех людей, которых почти всегда называют «зажравшимися богачами» и их «золотыми детишками», которым многое позволено. Я не оспаривал их точку зрения по этому поводу, ведь большинство тех денег, которые приносил в дом отец, было заработано незаконно. И в нашем мире это являлось нормой.       Вот уже несколько веков наша фамилия была известна во многих уголках Франции как одна из самых влиятельных и высокопоставленных. Отец владел крупной фирмой по производству сладостей наилучшего качества. Они продавались по всему миру, оставаясь на втором месте по потреблению, так как влюбили в свой вкус многих, как детей, так и взрослых.       В нашей семье предприятие передавалось по наследству более трех столетий, исключительно по мужской линии. Так что следующим директором «Chevalier Corporation» обязан был стать я.       Жаждал ли я возглавлять многомиллионную компанию так же сильно, как когда-то этого хотел мой отец? Конечно же нет! Кому нужна такая морока и ответственность, тянущая на дно, словно привязанный к шее камень? Но у меня не было выбора, ведь я принадлежал к великим потомкам рода Шевалье, я должен был носить эту фамилию с гордо поднятой головой, а значит, мое будущее уже было предрешено.       Основным приятным дополнением, прилагающимся к нашей фамилии, было поместье, в которое ни разу не вступала нога человека, не принадлежащего нашему роду. За все годы его существования этот дом населяли исключительно Шевалье, что в самом деле достойно уважения и, по моему мнению, является единственным, за что наша фамилия заслужила престиж и обрела свою постоянную известность.       Но, даже несмотря на это, я терпеть не мог все, чем жила наша семья. Их поганое прошлое и наше не менее поганое настоящее.       Мать никогда не планировала выходить замуж за отца. Она не любила его, и сомневаюсь, что вообще знала, что такое любовь. Если бы не я — нежеланный и уж тем более нежданный ребенок, то они вряд ли были бы сейчас вместе.       Насколько мне известно и не изменяет память, родители познакомились в пабе, будучи мертвецки пьяными и погрязшими в ежедневных стрессах. Матери было семнадцать, когда она узнала, что беременна мной от одного из успешных бизнесменов Франции и к тому же завидных холостяков. Отцу же на тот момент было тридцать. Мою мать совершенно не смущал тот факт, что он был старше ее на тринадцать лет или несколько раз настаивал на том, чтобы она сделала аборт. Ей было плевать на то, что он не любил ее и просто использовал, как антистресс, дабы избавиться от рутины и снять напряжение.       Отец ни за что не согласился бы оставить ребенка, если бы в один прекрасный день врачи не сообщили ему, что через восемь с половиной месяцев на свет появится наследник компании, маленький мальчишка крови Шевалье.       Так спонтанно и образовалась наша равнодушная к желаниям друг друга и лишенная какой-либо любви семья. Но я улыбался и смеялся каждый день, ведь во всей этой проклятой домашней антиутопии у меня появился единственный человек, ставший самым дорогим моим сокровищем на всей планете. Моя маленькая сестренка. Моя Иви.       Так уж получилось, что спустя два года моя мать захотела обзавестись дочерью просто потому, что ей стало скучно, а сын ее совершенно не интересовал. Это было отвратительно и в какой-то мере даже забавно, словно бы мамочке вместо сумочного чихуахуа понадобился живой ребенок. Хотя почему «словно»?       Когда мне стукнуло три года, на свет появилась она. Иви. До сих пор неизвестно, родная она мне или нет. Но все равно. Наплевать. Я любил и буду продолжать любить ее такой, какая она есть, как неразрывное продолжение моего сердца. Она стала человеком, ради которого я решил улыбаться каждую секунду своей жизни и которого во что бы то ни стало обязан был защищать. Несмотря ни на что.       Всегда.       Мы выросли быстро. Детство пролетело незаметно. Для меня. Ведь уже с девяти лет отец старательно прививал во мне любовь к огнестрельному оружию и охоте на птиц. Он обожал стрелять по уткам или пролетающим мимо журавлям ради забавы… Все равно по кому, он просто обожал стрелять. Не удивлюсь, если ему приходилось убивать не только птиц, чтобы удержать компанию на плаву.       Кабинет отца был переполнен разнообразным оружием. Коллекция состояла как из современных образцов, так и из раритетных моделей, купить где-либо которые было практически невозможно. Но перед его богатством и связями рушилось все невозможное, становясь реальностью.       Я ненавидел охоту и эти оружия, ненавидел трупы птиц, оставленные разлагаться на газоне, ненавидел отца… Меня больше привлекали лезвия, но кто же будет интересоваться моими предпочтениями?       Зато тайную страсть к пистолетам, в особенности к старинным кольтам, питала Иви. Отец не обращал внимания на нездоровые искорки в глазах дочери при виде нашей с ним стрельбы, а я знал о ее предпочтениях. Когда заметил, с какой восторженностью Иви по-детски хлопает в ладоши после каждого моего выстрела, у меня в голове созрел план. Я хотел порадовать ее.       На тот момент мне было одиннадцать, а Иви едва-едва исполнилось восемь. Стащив из кабинета отца два кольта старого образца, я заранее организовал площадку для тренировочной стрельбы в лесу, набив несколько мешков опилками, насадив их на палки и приклеив нарисованные мишени к «головам». Я был счастлив, когда голубые глаза Иви цвета шторма, наполнились предвкушением чего-то необычного и невероятно долгожданного.       Меня удивили уверенные и решительные действия сестры. Как ее хрупкие маленькие ладошки сжали оба кольта и сняли их с предохранителя. Она часто наблюдала за мной и отцом при «охоте», так что, думаю, кое-чему уже могла научиться. Но в тот момент, когда Иви выстрелила из одного кольта и попала точно в десятку, я обомлел. И это точное попадание не было удачей или случайностью, потому как следующие несколько выстрелов пришлись точно в центр всех четырех мишеней.       — Когда ты успела так наловчиться? — улыбаясь, с нотками зависти спросил я.       — Я даже не училась. Мне просто везет, — заливаясь смехом и удовлетворением от выстрелов, сказала она, снова прицелившись. — Кто знает, может, у меня дар или предрасположенность к стрельбе!       — Не иначе, — прыснул со смеху я, не скрывая насмешки в голосе.       Тут выразительное личико Иви заметно помрачнело, и, словно бы мне в отместку, она пустила еще одну пулю, врезавшуюся в третью мишень точно по центру.       Помимо тренировочного поля для стрельбы в лесу у нас было потайное место, сокрытое за задней стенкой платяного шкафа в комнате родителей. За все годы проживания в поместье ни отец, ни мать, так и не смогли обнаружить нашу секретную лазейку. Там мы могли скрыться от несправедливости всего мира, родительских ссор или каких-то обязанностей, ночи напролет делясь друг с другом самым сокровенным и принося нерушимые клятвы на мизинчиках.       — Поклянись, что никогда не забудешь меня! — серьезно нахмурившись и выставив свой крохотный мизинчик вперед, как-то потребовала Иви.       — Клянусь, что никогда не оставлю! Клянусь, что всегда буду защищать тебя! — вместо банального повторения слов сестры, произнес я, сжав ее мизинец своим, а затем плавно дернув за него.       За всю свою жизнь в поместье ни я, ни Иви ни разу не переступали порога школы для «оборванцев», как называла остальных детей наша мать. По несколько часов в день с нами занималось множество нанятых отцом преподавателей, применяющих для обучения самые быстродействующие и эффективные способы. На удивление, они оправдывали свою бешеную стоимость, и мы с Иви показывали прекрасные результаты.       Основам счета и письма мы обучились за день. Дальнейшая же наша программа состояла лишь из таких предметов, как: высшая математика, экономика, основы юриспруденции, информатика, архитектура и, мое любимое, курсы управления подчиненными.       Мне нравилось все связанное с контролем, поэтому именно этот урок доставлял мне неописуемое удовольствие, в то время как Иви постоянно витала в облаках, не желая касаться ступнями земли. Ее не волновало обучение, не волновали цифры или правильный угол построения какого-либо здания, она думала совершенно о другом. Ей хотелось веселиться.       К своим одиннадцати годам я щелкал умножения трехзначных чисел в уме как орешки, а сестренка не отставала от меня, даже несмотря на скуку и абсолютную незаинтересованность во всех этих предметах. Иви не переставала мечтать и делиться своими сумасшедшими фантазиями со мной.       На тот момент мы оба еще умели заливаться звонким искренним смехом и помнили, что такое улыбка, появившаяся на губах из-за мелочи.       На двенадцатом году жизни я вдруг стал доволен всем, что происходило в нашей семье. Наверное, даже смирился с передачей мне компании по исполнению восемнадцатилетия и где-то внутри усердно готовился к этому дню. Я становился взрослее. И то, что раньше казалось мне бессмысленным, быстро становилось значимым и обретало свою важность.       Я целиком и полностью погрузился в учебу, дабы стать лучше, способнее, а главное — полезнее. Основной причиной такому ярому стремлению стало то, что годом ранее я счел бы за полнейший бред, но тем не менее… Я боялся разочаровать отца. Впервые забеспокоился о том, что могу стать позором рода Шевалье, и часто задавал себе один единственный вопрос: «Достоин ли я носить эту высокопоставленную фамилию?»       Тем временем Иви совершенно отдалилась от меня. Она никогда не говорила этого, но каждый раз читая в ее глазах осуждение, я знал, о чем она думала. Ее брат изменился. Девятилетняя малышка не понимала, почему мы больше не прятались в потайной секции платяного шкафа от всего мира и не стреляли по мишеням в лесу, как делали это раньше. Не понимала, почему я так исправно сосредоточился на учебе и совершенно позабыл о ней, хотя клялся иначе.       Только вот я не забыл. Не имел права забывать, но и не мог позволить себе быть ребенком. Потому что понимал: пришло время вырасти.       — Как думаешь, какого это, когда у тебя есть друзья? — однажды спросила меня Иви, в день, когда мы лакомились спелыми яблоками в нашем саду.       Я удивился, едва не поперхнувшись огрызком.       — Ты же дружишь со мной! Должна знать, какого это, — шутливо обидным тоном упрекнул ее я, замахнувшись и запульнув огрызок в кусты орешника.       Но на мою иронию Иви никак не отреагировала, даже не улыбнулась, как делала это раньше. Лишь оглядела меня снисходительным взглядом.       — Глупый, — как-то спокойно и добродушно промолвила она, словно бы я сказал глупость. — В нас с тобой течет одна кровь. Ты мой брат, и я люблю тебя. Мы дружим не потому, что у нас общие интересы, а потому, что мы семья. Это не та дружба, понимаешь?       Я не понимал, поэтому, сославшись на загруженность домашним заданием, просто сбежал. И на бегу осознавал, насколько мы успели отдалиться друг от друга. Как же я мог допустить это? Теперь я и Иви жили в разных мирах, но уже через год им пришлось треснуть и разбиться вдребезги. Все, к чему мы привыкли и что считали своей жизнью, обратилось в горсть пепла.       Прошло ровно три месяца после моего тринадцатилетия, когда произошло то, чего не ожидал никто из нас.       В последнее время отец стал непривычно нервным и несвойственно замкнутым. Мог по несколько суток провести в запертом изнутри кабинете, что-то постоянно бормотал себе под нос или неожиданно выкрикивал мысль, забредшую к нему в голову. Частые ссоры родителей стали признаком постоянства, а ежесекундные звонки курьерам отца с требованием доставить новый ящик с алкоголем превратились в традицию.       В первый день лета Иви вела себя беспокойно, словно ее что-то тревожило. Она старательно пыталась скрыть от меня волнение, но я по-прежнему видел ее насквозь. Когда же мне удалось спросить сестру, что с ней происходит, она сослалась на плохое самочувствие и поспешно ушла.       Но интуиция ее не подвела.       В ту же ночь до трех утра я возился с математикой и старательно практиковался в задании на увольнение неугодного персонала. Сам не заметил, как заснул, уткнувшись лицом в открытые тетради. Но через час меня торопливо разбудила Иви.       Когда я открыл глаза, то почувствовал влажную вспотевшую ладонь сестры на своих губах и увидел указательный палец, который она приложила ко рту в знак тишины. Нахмурив брови, я недоуменно наблюдал за тем, как Иви убирает ладонь, а затем услышал ее дрожащий от страха шепот:       — Леви, я только что видела, как отец вышел из кабинета. Впервые за два дня. Он сжимал в руках «Remington 870» и еле держался на ногах. Думаю, нет, я уверена, он влил в себя половину своего мини-бара. Я не знала, что делать, поэтому побежала к тебе.       Я все еще не видел причин ее паники.       — Все хорошо, слышишь? Почему ты так испугалась? Наверное, он просто напился и как всегда решил пострелять. Это помогает ему снять стресс. Ты же знаешь нашего отца, он…       Выстрел.       Такой отчетливый и такой оглушительный. На секунду мне показалось, будто он раздался прямо за дверью моей закрытой комнаты. От нахлынувшего страха и неожиданности мы под контролем защитных инстинктов пригнулись к полу, будто бы так могли хоть как-то защитить себя.       — Просто пострелять решил, говоришь? Стресс снять?! — впившись мне в ладонь, с упреком пропищала Иви.       Теперь переживания и тревоги сестры разделял и я, ведь выстрел раздался вовсе не за пределами поместья, а внутри него, преимущественно снизу.       Но в кого стрелял отец? Может, в дом проникло дикое животное или какой-нибудь воришка-грызун, и мой папаша решил избавиться от него?       С опаской выглянув в пустующий коридор, я тихо выскользнул из комнаты и, вытянув за собой Иви, аккуратно притворил дверь, не издав при этом ни скрипа.       Слишком тихо. С одной стороны это было естественно, ведь часы показывали четыре утра, но с другой — после такого звонкого выстрела мать давно закатила бы истерику. Что-то было не так.       Я ощущал дрожь Иви, передающуюся через наши сплетенные пальцы. Признаюсь, в секунду, когда моя нога коснулась первой ступеньки лестницы, ведущей на первый этаж, страх объял и меня. Хотя я даже понятия не имел, чего мне ждать. Тревоге не нужен повод, чтобы завладеть контролем твоего тела и сбить рассудок с толку. Она возникает внезапно, из ничего, и не отступит, пока ты самостоятельно не убедишься, что все в порядке.       Пока мы, подобно воришкам, спускались вниз, не издавая ни шороха, я успел прокрутить в голове все возможные пагубные варианты событий и даже боялся представить, что на тот момент творилось в сознании сестры, ведь с каждой оставшейся позади ступенькой ее дрожь усиливалась.       — Почему так тихо? — прошептала мне на ухо Иви, когда мы, осторожно минуя холл, вошли в зону кухни.       — Не знаю, — прошептал я в ответ, настороженно оглядываясь и надеясь заметить кого-либо из родителей.       Ненароком мой хаотично бегающий взгляд остановился на мраморной стойке, где по утрам мать частенько готовила себе на завтрак тосты и запивала их бокалом французского вина. Дыхание перехватило в тот момент, как глаза заметили краешек алой, с каждой последующей секундой становящейся больше лужицы, обагряющей пол.       Иви до боли сжала мою ладонь, но я не повел и бровью, потому что теперь был по-настоящему в ужасе. Все же мое сознание не отменяло того, что кровь могла принадлежать убитому животному, но интуиция подсказывала мне обратное. Произошло нечто ужасное, и моя уверенность в этом пугала больше, чем густая кровь, распространяющаяся по полу.       Короткий, сделанный с невероятным усилием шаг. Еще один. И еще. Я так боялся заглядывать за эту чертову стойку, так боялся того, что мог там увидеть, так боялся… Но все же заглянул, теша себя глупыми надеждами, что после, как увижу труп животного своими глазами, успокоюсь и посмеюсь страху в лицо.       Не посмеялся.       К сожалению, мертвого животного там не оказалось, но вот труп все же был. На кафельном полу, в неестественной позе замерла наша мать. Ее глаза были закрыты, голова повернута набок, а белоснежный пеньюар — насквозь пропитан кровью. Я не заметил следа от пули на ее теле. Скорее всего, он присутствовал где-то в районе живота, на котором она лежала.       Я окаменел.       — Почему он сделал это? — с ужасом прошептала Иви, сглотнув так громко, что мне показалось, будто это сделал я. — Леви?       Она дернула меня за рукав горчичного джемпера, но я даже не слышал ее слов. Реальность словно испарилась, оставив меня один на один с трупом матери среди непроглядной тьмы, из которой не было выхода. Я не мог поверить в происходящее, не мог принять тот факт, что отец сошел с ума и застрелил свою жену за кухонной стойкой.       Почему? Что подвигло его на такой ужасный поступок? Почему именно сейчас? В чем моя мать могла провиниться, чтобы заслужить смерть? Кто дал папаше право прерывать человеческую жизнь лишь одной прихотью?!       Теперь уже дико трясло именно меня. Моя мать мертва, и этого не исправить. Но самым ужасным мне показалось то, что я совершенно не ощущал жалости или желания броситься к ней и начать оплакивать, как поступил бы каждый ребенок, любящий своего родителя. Проблема была лишь в том, что я никогда не любил ее.       — Леви! Не стой столбом! Очнись же!       Наконец голосок Иви пробился сквозь пелену тьмы и выдернул меня обратно, в реальность происходящего. Я растерянно повернулся к ней, заглянув в глубокие, полные отчаяния и смирения глаза.       — Нам нужно бежать, слышишь меня?! Отец все еще где-то в доме.       И тут меня осенило. Этот поехавший психопат теперь мог так же хладнокровно прикончить и нас. И почему я не подумал об этом раньше? Как мог допустить подобную ошибку? Ведь должен был сразу уводить Иви из дома и бежать с ней на все четыре стороны. Как я мог потерять самообладание? Как мог забыть об опасности и поддаться страху? Как мог напрасно потерять столько времени?!       С притворной решительностью сжав ладонь сестры, я согласно кивнул ей, добавив:       — Ты права. Пойдем!       Я готов было уже рвануть к одной из трех арок, служивших выходом с кухни, как заметил появившееся в проходе дуло ружья.       — Не так быстро, малявки! — рявкнул на нас отец, встав посреди арки и преградив путь к отступлению.       Я машинально загородил Иви рукой, выставив грудь вперед, потому что верил, так я смогу защитить самое дорогое, что у меня когда-либо было. Отец лишь нервно усмехнулся, рывком наставив на меня длинное дуло и при этом чуть пошатнувшись. Иви была права, он едва мог устоять на ногах. Как раз в этом у нас и могло было быть преимущество, ведь расстояние между нами и папашей было около трех метров.       Стрелять отец не торопился, а значит, ему до смерти хотелось поговорить с нами. Неудивительно, ведь самая главная и убогая функция алкоголя — развязывать язык. За время нашего разговора у меня была возможность придумать оптимальный план нашего спасения, нет, я обязан был его придумать, иначе и быть не могло!       Мы молчали, смотря на отца с ненавистью и настороженностью, и не собирались завязывать «задушевных» бесед первыми.       — Как же я ненавижу вас, — папочка не заставил себя долго ждать, заговорив отвратительно сиплым голосом. — Это же все из-за вас! Если бы не ты, — процедил он, указав на меня дрожащим пальцем, — я бы никогда не женился на этой твари! А теперь… Все пропало! Бизнесу многих поколений Шевалье конец! Я все потерял, погряз в долгах! И в этом виноваты только вы и ваша поганая мать! Если бы…       — Когда я ущипну тебя за руку, ты должна бежать в левую арку, слышишь меня? А я побегу в правую. Так мы запутаем его. Встречаемся в нашем тайном месте, там он нас ни за что не найдет, — тихо говорил я Иви, не сводя глаз с отца и искренне надеясь на то, что она услышала каждое слово.       — Да, — шепнула мне на ухо сестренка, и я позволил себе облегченно выдохнуть.       А отец все продолжал разглагольствовать и обвинять нас во всех своих бедах. Только вот я сомневался, что проиграли кучу денег дружкам олигархам и загнали компанию в долги именно мы. Не описать словами, как же я ненавидел отца в тот момент, но больше ненависти я испытывал к самому себе. Как я мог переживать хоть жалкую секунду, что не добьюсь его одобрения? Как мог считать себя позором рода Шевалье?       Теперь, смотря на отца, я видел пакет мусора, жалкие рыбьи потроха, которые ни черта не достойны дышать одним воздухом со мной или Иви и уж тем более управлять многомиллионной компанией. Мне хотелось ударить его так сильно, как только я был способен ударить человека, хотелось вразумить его, но имело ли это хоть какой-то смысл? И я тут же понимал, что нет.       Вся гниль, копившаяся в нем годами, переполнила чашу и полилась через край. Мне стало противна сама мысль о том, что я был его сыном, сыном такого отвратительного и низкого человека, как он.       А отец все продолжал чесать языком, с каждым новым словом все сильнее полыхая яростью. Я ждал. Не знаю, чего именно. Наверное, удобного случая броситься бежать, когда этот псих отвлечется или настолько сосредоточится на собственном голосе, что позабудет об удерживании нас на прицеле.       Но я окончательно осознал, что удобного момента не подвернется, лишь когда отец удобнее ухватился за ружье и впился в меня пристальным взглядом. Он прицеливался.       Вероятность того, что папаша мог промахнуться в силу своего нешуточного алкогольного опьянения, составляла сорок процентов — даже меньше половины. Меня утешала лишь мысль, что Иви успеет убежать, когда пуля пронзит мое тело и я, истекая кровью, упаду замертво. Она успеет скрыться в то время, пока отец будет перезаряжать оружие, ведь она такая проворная.       Я не боялся смерти. Мне было плевать, ведь в тот момент важнее всего была Иви.       Моя Иви.       Шлепок, заставивший всех троих вздрогнуть и найти глазами источник звука. Окровавленная ладонь, опершаяся на мраморную стойку, а затем показавшаяся из-за нее голова матери с растрепанными, обляпанными кровью волосами.       — Бегите! — адресовано было нам, ее детям, и думать нечего.       — Так ты все еще жива, подлая шлюха?! Это ненадолго, — раздосадовано гаркнул отец, переведя дуло ружья в сторону едва живой матери.       Не растерявшись, я ущипнул Иви, на всей скорости ринувшись вправо. Конечно, мы могли попытаться спасти ее, могли остановить отца, но вместе с тем при неудаче могли и умереть. Я не желал рисковать.       Выстрел, ставший для нашей матери последним.       Путь моей сестры к лестнице на второй этаж был намного ближе, чем мой, так что она должна была добраться до платяного шкафа в спальне родителей раньше меня. И какого было мое облегчение, когда я, закрыв за собой заднюю стенку, прижал сестру к груди, опустившись на колени.       — Где вы, маленькие засранцы?! Род Шевалье должен быть прерван! Вы станете его позором! Я все равно найду вас, так что не надейтесь, что спаслись!       Около шести раз отец кричал что-то еще, в основном угрозы, но так и не смог отыскать нас. Мы сидели в полной темноте с закрытыми глазами, обняв друг друга и не проронив ни слезинки. А у меня в голове крутилось одно и то же, словно обшарпанная старая заевшая пластинка:       «Я обязан защитить ее! Обязан защитить! Больше ничего не имеет значения! Только она! Только Иви».       Дрожащими руками я трепетно поглаживал волосы сестры и надеялся пережить это утро. Я прижимал ее трясущееся тельце к груди, хотя и сам от страха трепетал не меньше. Мы не хныкали, не говорили, временами не дышали, стараясь быть как можно тише, ведь от этого зависели наши жизни.       Выстрел, завершивший наш ночной кошмар.       Поместье погрузилось в мертвое затишье. Отец выстрелил себе в глотку, сжалившись над нами и оставив на произвол судьбы. Мы всем сердцем надеялись на то, что после всего сотворенного он окажется в Аду.       Стоя там, в родительской спальне, над безжизненным телом отца и его оставшейся в целости половиной лица, мы, держась за руки, чувствовали, как наши сердца тлели, обращаясь в прах. Ощущали, как нечто необычайно важное, человеческое умирало внутри наших тел, опустошая их.       В тот день я безоговорочно решил, что больше никогда не выпущу наружу своих слабостей. Я должен был превратить свою сущность в ледяную статую, готовую принимать радикальные меры и не испытывающую сожалений от последствий выбора. Рассудок всегда обязан оставаться холодным, а сердце сохранять один и тот же неизменный равнодушный ритм.       И все это ради одного единственного человека, которого я люблю больше всего на свете. Ради моей Иви.       В тот день мы остались в живых. Мы видели смерть, ощутили ее присутствие, и она изменила нас, навсегда отняв улыбки и надежды на счастливый финал.       Такова цена этого мира.