АБС: Бродячие псы

      Кто бы мог подумать, что Иви вновь когда-нибудь окажется здесь. В личном, персональном аду рода Шевалье. Фамильное поместье.       В одну секунду пожарная лестница закончилась, порыв ветра подхватил пепельные пряди, и оружейница, зажмурившись, влетела в разбитое окно второго этажа. Подошвы ботинок со шлепком ударились о до скрипа начищенный кафель. Иви обомлела, едва разомкнулись ее веки.       Кухня. Те же отталкивающего бурого цвета тумбы, та же мраморная стойка, та же тошнотворная настенная плитка, арки, ящики, шкафы… Тот же металлический запах крови в воздухе родной атмосферы.       Взгляд метнулся к стойке. Открытая бутылка французского вина стояла слишком близко к краю, вот-вот намереваясь опрокинуться вниз.       «Нет».       Глаза машинально скользнули ниже, на барный стул, деревянные высокие ножки…       «Нет, нет, нет, нет!»       Кровь. Алая, словно зимняя роза, и манящая, словно запретный плод. Из-за угла мраморной стойки показалась лужица, с каждой секундой становящаяся все больше, больше и больше.       Ладони предательски задрожали, невольно прижавшись к раскрывшимся в немом крике губам, и слабо сжали их, понапрасну надеясь остановить дрожь дрожью. Весь контроль, вся непоколебимая стойкость духа и отточенная хладнокровность ослабли, уступив место всепоглощающему и беспощадному страху. Казалось, еще чуть-чуть, и девушка рухнет в глубокую пропасть, что поглотит ее целиком. И выхода из нее уже не будет.       Прошлое становилось явью, вознамериваясь напомнить о себе и не желая покидать Иви. Все страшнейшие события ее жизни повторялись, вызывая в памяти жуткие кошмары, перебравшиеся в реальность и ставшие действительностью. Иви знала, точно знала — тело матери истекало кровью за мраморной стойкой, как шесть лет тому назад.       Почувствовав угрозу и желание девушки поскорее исчезнуть, ноги первыми побороли сковывающий страх и вернулись к прежнему функционированию, маленькими шажочками отступая назад, в сторону выхода. Из кухни, из давно позабытого и оставшегося далеко в прошлом поместья, из личного пекла адского пламени, таящегося где-то в недрах крепкой души оружейницы.       Как в ту злополучную ночь, рука подалась назад в надежде нащупать родную, сильную ладонь человека, тогда защитившего ее. Всегда готового прийти на помощь. Но кисть безнадежно рассекла воздух — за спиной никого не оказалось. Она была одна.       «Леви!» — мысль бешено колотилась в голове так громко, словно обрела голос и звучала за пределами ее сознания.       Тяжело сглотнув, Иви обрывочно выдохнула.       С резким шлепком изящная женская ладонь ударила по кровавой луже, расплескав по кафелю крохотные брызги и замарав чудный мрамор. Секунда, и в поле зрения вновь остолбеневшей сотрудницы появилась вторая кисть, а затем из-за угла вынырнула женская голова с всклокоченными, вымазанными в темной крови волосами.       «Мама, — вспыхнувшая в сознании мысль обожгла ледяное сердце. — Ты мертва! Не может быть, ты умерла. Давно, так давно!»       Бесполезный, ненужный полый фиброзно-мышечный орган, который лучше было бы навсегда вырезать, бился в груди, словно вольная птица, заточенная в узкой клетке и жаждущая свободы всеми фибрами мельчайшей души.       «Мне так жаль, мама!»       Словно в ответ на мысли Иви, женщина замерла в неестественной, нечеловеческой позе, а волосы и пеньюар небрежно упали в отвратную густую лужу, теперь казавшуюся вовсе не рубиново-винной, а чернильной, подобно смоли. Точно прогнившая насквозь кровь.       Скрип. Тихий, едва слышимый и сравнимый скорее с глумливыми смешками. Тело женщины, выдающей себя за мать Шевалье, спокойно подергивалось в конвульсиях. Она смеялась.       По спине Иви пробежала волна мурашек, а ладони вспотели, не прекращая дрожать.       Волосы матери в такт скрипучему смеху болтались в мерзком черном месиве, превратившись в липкую грязь.       Беззвучно на лужу опустилась первая прядь, запустив при касании чреду кругообразной ряби, волнами пульсирующей по всей поверхности жидкости. Вторая, третья, четвертая пряди заполняли лужу, а женщина продолжала хохотать, напоминая скрипучие ставни таверны, будто находила внезапную потерю волос чем-то смешным. Головы она не повернула.       «Леви! Где же ты?»       Последняя прядь, закрывающая левую сторону лица от взора Иви, погрязла в смоли. Сморщенное, усеянное рыхлыми атрофическими шрамами и трупными пятнами, оно напоминало мертвеца. С резким рывком голова выгнулась, устремив жадный, дикий взгляд молочных глаз на свою дочь. Губы растянулись в противоестественно-широкой улыбке. Воспаленные десна с отсутствующими зубами образовали овальную дырку, через которую можно было разглядеть опухший синий язык.       «Пожалуйста, помоги мне, Леви!»       Ноги словно приросли к кафелю, слившись с его холодом воедино. Теперь кухня фамильного поместья походила на морг. Вся железная собранность и безусловный контроль улетучились, растворимые ужасом, какой не захватывал сотрудницу вот уже шесть долгих лет с этого самого момента. С момента, когда Иви начала выживать. Прошлое ударило по ледяной глыбе, заковывавшей сердце Иви в заточение, и она разлетелась миллиардом крохотных льдинок, позволив губящему органу овладеть ситуацией. Событие, некогда выковавшее стальные, непробиваемые доспехи для всевозможных чувств и эмоций, теперь собственнолично и сорвало же их, оставив без защиты.       «Леви, Леви, Леви!»       Сознание, ставшее ранимым и уязвимым, вопило, подобно попавшему в капкан животному.       Тело матери, незаметно ставшее обтянутым кожей скелетом, мгновенно сорвалось с места и неестественно сгибая кости, на четвереньках поползло к стене с нечеловеческой скоростью и эластичностью, точно здоровая паучиха.       Оружейница проводила нечто вылупившимися, обескураженными глазами. В зрачках отчетливо отражался тот застывший ужас, какой наполнял взгляд девушки в ту самую ночь, когда отец направил дуло ружья брату в грудь. В ту ночь, когда их отец сошел с ума.       Грудь содрогалась, а тело бил сильный озноб, словно тварей, принадлежащих миру Инферно, Иви видела впервые в жизни, хотя вот уже три года подряд с привычной беспощадностью сносила им головы.       Только вот в этот раз все было иначе. Этой жуткой тварью стала ее умершая шесть лет назад мать. Оружейница вернулась в тело маленькой, напуганной малышки Шевалье, стреляющей из кольтов в лесу и отчаянно ищущей помощи, защиты, спасения у брата, которого сейчас не было рядом. На этот раз Леви оставил ее одну.       Жалкое подобие истощавшей женщины с еле держащимся на теле пеньюаром, вновь осмотрело Иви жадными белыми глазищами, а затем, не отрывая взгляда и не отворачивая головы, поползло наверх. Окровавленные ладони и разбухшие синие ступни скользили по настенной плитке с такой легкостью и привычностью, словно кожа была снабжена присосками.       По кухне прокатилась очередная волна скрипучего смеха. Беззубая пасть зияла в широкой довольной ухмылке. Распухший, трупный язык готов был вот-вот вывалиться в овальную щель и повиснуть, подобно сброшенной змеиной коже.       Чудовище скребло ногтями по дорогущему потолку, выплавленному из калифорния и теперь ставшему грязным и тошнотворным. Прежнюю королевскую шикарность он растерял.       Неотрывно следя за тварью, Иви не придала значения тому, как быстро разгар дня сменился сумерками. Потеряла бдительность. Иви Шевалье погрязла в растерянности.       Кап-кап-кап.       Французское вино стекало с мраморной стойки, напоминая вишневый сок.       Глаз твари выскочил в такт крупным каплям ударяющегося о кафель алкоголя и повис в воздухе, раскачиваясь, точно петля. Рот раскрылся в готовности произнести что-то значимое. Неимоверно распухший язык залепетал сквозь улыбку:       — Беги, дочка.       Тело женщины, как по команде, рассыпалось по частям, будто марионетка, чьи ниточки внезапно оборвались. Комната погрузилась в неожиданный кромешный мрак, что принесла с собой глубокая ночь. Тишину разогнал тупой звук развалившихся по кафелю человеческих костей и накрывших их остатков кожи, а затем…       Выстрел.       Иви дрогнула всем телом, чувствуя, как колени предательски подогнулись. Картечь. Выстрелили картечью. Лишь одно оружие в отцовской коллекции палило гребанной картечью!       Remington 870.       Дикое желание припасть к полу желанной холодной поверхности, ощутить ее ладонями и всем телом навалилось на плечи девушки тяжелым грузом, потому что ноги перестали ощущать твердую опору. Она просто испарилась. Ступни в ботинках напоминали вату, однако Иви продолжала стоять ровно.       Тяжелые шаги, к ужасу, раздались совсем рядом, прямо за поворотом кухонной арки, а затем в лицо оружейнице ударил яркий, белоснежный луч фонаря.       «Не может быть! Ты мертв, черт подери! Ты убил себя! У тебя нет долбанной половины черепа!»       Все решали секунды. Почуяв смертельную угрозу, инстинкты самосохранения и выработанные на тренировках Малколма рефлексы уклонения от опасности завопили оглушительнее ужаса. Опора под ногами вновь обрела твердость, а разум вернул законное место на троне контроля. Тело отмерло, и Иви ринулась в сторону, боковым кувырком откатившись за мраморную стойку. Выстрел задел лишь кончик уха, которое тут же пронзила боль, и прядь пепельных волос, забранных в тугой хвост и взметнувшихся при уклонении.       — Куда ты спрятался?! Струсил, да?! Теперь твоя очередь жаться, как мышь по углам, старый ублюдок!       Голос прогремел сразу после залпа картечи и заставил сердце Иви остановиться. Боль мгновенно отступила, став незначительной, а в голове, раз за разом, прокручивались прозвучавшие реплики.       «Что… происходит… Что за черт?»       Девушка не поверила своим ушам, не желала верить. Она просто не могла поверить. Ухватившись за край мраморной стойки онемевшими ладонями и ощутив пальцами правой руки мокроту разлитого французского вина, Иви поджала губы. Мать любила этот сорт больше всех остальных.       Медленно и осторожно выглянув из-за края, оружейница растеряла все относительное понимание происходящего, которое присутствовало рядом до этого момента. Убедившись в том, что не ослышалась и не ошиблась, она сдавленно и тускло сказала:       — Леви?       Свет фонарика тут же ослепил ее вновь, а это означало лишь одно — через секунду последует новый выстрел.       Ощутив болезненный укол где-то в груди, оружейница вновь пригнулась, защищая лицо ладонями. Множество стеклянных бутылок разнообразного спиртного осколками посыпались вниз, раздробленные картечью. Они путались в волосах, ранили открытые участки кожи и осыпали девушку с ног до головы.       — Выходи, мразь! Или без своего оружия ты ни черта не можешь? Не такой крутой, да? Ты хоть знаешь, сколько я ждал этого момента! Я так хотел когда-нибудь снести эту половину черепа собственноручно! — орал Левай не своим, забывшимся в необратимой ярости и непостижимой ненависти голосом.       Забинтованная Айзеком обгоревшая рука дала знать о плачевности своего состояния, отразившись ноющей болью от шеи и до самых кончиков пальцев. Но теперь, по крайней мере, она могла слабо функционировать. Пальцы послушно шевелились, хоть и с трудом, а боль сотрудница научилась терпеть и смиренно преодолевать.       Слушая бредни брата, Иви, будучи прижатой спиной к стойке, смотрела на двигающиеся, сокрытые бинтами длинные пальцы и разгребала поток суетливых мыслей, роящихся в черепной коробке, подобно пчелам в улье.       Что за неразбериха творится вокруг? Какими возможными рациональными и иррациональными способами можно было объяснить совершающиеся события? Почему Левай не раздумывая палит в нее, как… отец? И почему говорит абсолютную чушь?       Отель! Шевалье должны были попасть внутрь «Акварельной Богемии». Где они вообще оказались и каким образом? Не может же это место в действительности быть фамильным поместьем Шевалье?       Радовало, что, несмотря на шок, ужас, неспособность сбалансировать дыхание и сердцебиение, мысли Иви логику не потеряли.       — Вот ты где, старик!       Леви подкрался так тихо, точно хищный, дикий зверь, что Иви обомлела, когда, испуганно вскинув голову, увидела в нескольких дюймах у лба дуло отцовского ружья.       Подобно полету стрелы, Иви вынырнула из-под прицела, отскочив в сторону разбитых бутылок алкоголя на полках. Дуло следовало за ней, заменяя девушке тень. Фонарик слепил глаза, не позволяя разглядеть выражение лица брата. Перенеся тяжесть на удар левой ноги, оружейница откинула дуло вверх и, сбив прицел, запрыгнула на мрамор стойки, ловко обогнув пятно разлитого французского вина.       Слишком медленно. Ружье последовало за девушкой и уже уперлось ей в грудь, прижав утепленную жилетку вплотную к телу. Одно неверное движение, промедление или ложное решение, и остатки сердца сотрудницы забрызгали бы добрую половину кухни.       — Леви! — окрикнула мечника она.       Парень на секунду замешкался. Ловко взметнув ногу вверх, а затем прижав оружие к мрамору ботинком, Иви не медля вышибла из рук брата фонарь. Он с треском разбился, растеряв батарейки, прокатившиеся по кафелю.       Взгляд столкнулся со взглядом. Бесстрастность и безразличие этих глаз, совсем недавно пропитанных безграничной любовью к сестре и неукоснительной готовностью отдать за нее жизнь, сменились диким, всепоглощающим желанием отомстить и кровожадным азартом убийства. Но самое ужасное было в том, что этот новый взгляд предназначался его Иви. Сестренке, единственному на земле человеку, ради защиты которого он отказался от всех радостей мира и навсегда позабыл значение слова «улыбка».       Утонув в горящих яростью, словно принадлежащих незнакомцу, карих глазах, Иви забылась, не в силах поверить в увиденное.       Выстрел. Отдача ударила в подошву ботинка, вынудив оружейницу вернуться в реальность происходящего и отпрыгнуть, сделав заднее сальто. В попытках скрыться Иви бросилась к одной из кухонных арок и ускользнула в коридор, прижавшись к стене.       — Леви, это я, Иви! — крикнула девушка в надежде достучаться до брата и снять оковы с его затуманенного сознания. — Что ты творишь? Хочешь убить меня? — ее голос дрогнул.       — Заткнись! Ты не запутаешь меня! В этот раз я точно прикончу тебя, и ты больше никогда не прикоснешься к Иви, отец!       «О чем он говорит?»       — Наш отец мертв, Леви, это я! Твоя Иви, твоя сестренка! — не своим голосом, скорее походящим на мольбу, молвила Иви, совершенно оторопев.       — Ложь.       Слово, словно острое лезвие, рассекло сердце. Картечь раздробила половину стены в месте, где секунду назад стояла сотрудница. Будто объятый страхом бедный крольчонок, она дышала чаще, чем время отмеряло секунды, и зашуганно дергала носом, не зная, что предпринять дальше.       Бесполезно. С Леви и с этим местом что-то не так. Необходимо было действовать иначе. Бросившись вверх по лестнице и едва избежав очередного выстрела, девушка явственно ощутила гадкое жжение в горле. Страх нагонял слезы, что нестерпимо обжигали сердце. Леви никогда не интересовался стрельбой и поэтому не имел интереса практиковать ее. Оказавшись не в своей стихии, художник в искусстве лезвий ужасно мешкался, занимая больше времени на перезарядку и повторное прицеливание издалека.       Первая, вторая, третья. Ступеньки пролетали, словно дорожные полосы при высокой скорости. Иви знала, где скрыться, дабы выиграть немного времени для того, чтобы все хорошенько обдумать. Если брат чудесным образом видел в ней воскресшего отца, тогда за потайной секцией шкафа искать он точно не станет.       Последняя ступенька, рывок, и под звук выстрела за спиной оружейница вбежала в кухонную арку, случайно задев кости того существа, которое назвало ее дочкой.       «Что ж за чертовщина!»       Не понимая, куда исчезла жертва, Левай кричал, звал отца со стороны лестницы. Не теряя ни секунды, Иви нырнула за мраморную стойку, коснувшись бинтов, пропитавшихся в некоторых местах кровью и гноем. Главное — не напрягать руку, и тогда травы Айзека справятся с задачей. Кончик уха, задетый картечью, кровоточил и отражался по половине лица тупой болью.       К черту, сейчас главной задачей было совладать с накатившими чувствами, обуздать проклятый страх и вновь стать изваянной статуей из самого крепкого и нерушимого камня. Только вот как же сложно было ничего не чувствовать, когда человек, которого ты бесконечно любишь, хочет прикончить тебя! В сердце каждую секунду впивались острые спицы обиды и пронзали его насквозь, не планируя даровать пощаду.       Как выбраться из этого места? Как заставить Леви перестать видеть в ней угрозу? Как напомнить ему, что их отец вот уже шесть лет лежит в могиле?! Ослабевшие руки невольно коснулись набедренной портупеи и нащупали кольты. Черт, у нее же было оружие. Только вот как ей использовать пули против Леви, ради которого она готова на все что угодно? Если она ранит его, то никогда себе этого не простит, а если убьет — тут же всадит вторую пулю себе в лоб. Вина и боль пребудут с ней до скончания жизни, тогда для чего вообще нужно такое существование?       Тем не менее, обхватив кольты пальцами, Иви обличила их, отчаянно понимая, что на курок нажать не сможет. В глаза бросилась выгравированная на титановых корпусах надпись. Прекрасная каллиграфия на родном французском языке:       «Если бы мне пришлось затронуть чувства, я бы потеряла душу свою».       Напоминание излучало безграничную силу, надежду и придавало уверенности, ведь именно для этого гравировка и была сделана. Неважно, как Иви чувствовала, неважно, как ей было больно и что кричало сердце. Не имеет значения, что шепчут чувства и говорит душа. Они выражают волю и желания, принадлежащие лишь девушке.       Дабы не потерять душу, следует поступать не так, как того хочешь или как чувствуешь, а так, как положено и будет правильным. Иногда для того, чтобы принять истинно верное решение, нужно пренебрегнуть собственными желаниями и пройти сквозь тяжелую боль. Это возможно лишь в том случае, если чувства останутся незатронутыми.       Закрыв глаза, Иви вдохнула. Перед глазами, словно яркие огоньки, заплясало разнообразие эмоций, которые переполняли девушку в данный момент. Вот он — ее страх, самый тусклый и покрытый шипами. Одно ласковое поглаживание и шипы послушно втянулись, превратив агрессивный мрачный комочек в покорную искру решительности и мужества. Обратить страх в храбрость, ранимость — в силу.       На одном из кольтов качнулся серебряный брелок в виде кленового листа.       Из всей производимой компанией продукцией любимой сладостью отца был кленовый сироп.       Шаги Леви завернули в кухонную арку. Глаза Иви с готовностью распахнулись, а ладони крепко сжали титановые корпуса кольтов.       Глубоких вдох и резкий выдох. Прытко сорвав висящую на стене сковородку и вернувшись в укрытие, Иви подбросила ее вверх так ловко, что та не принялась вращаться как бумеранг, а плавно повернулась под нужным углом. Прищурившись и прицелившись, она не колеблясь спустила курок.       Первая пуля, и за ней же — вторая.       Навыки стрельбы позволяли точно рассчитать скорость пуль и траекторию выстрелов. Глаза оружейницы — наиточнейший прицел, а пальцы — продолжение оружия. Ранить, но не убить. Краткий миг, и пули одна за другой отскочили от сковородки, отбросив ее на рассыпанные осколки бутылок.       Звук рвущейся насквозь плоти. Услышав его лишь раз, ни с чем другим уже никогда не перепутаешь. Пули продырявили ладонь и плечо Левая, и ружье выпало, ударившись о кафель и непроизвольно выстрелив. Картечь раздробила кости матери. Леви разозлено выругался и сердито зарычал, выплевывая в темноту кучу непечатных слов.       Всего несколько секунд. В распоряжении Иви были мгновения, и, понимая это, она не медлила. Перемахнув через мраморную стойку и бросившись к брату, оружейница скорчилась от боли, потому как, позабыв о ранениях, произвела опору на пораженную взрывом руку. До неузнаваемости ненавистный взгляд уперся в лицо девушки, пронзив грудь болью, словно острое копье. Нет, во второй раз эти глаза не заставят ее растеряться и потерять контроль.       Непреклонность, непроницаемость, постоянная бдительность и хладнокровность. Пусть сейчас Левай забылся в ярости и желании отомстить тому, чья выходка заставила его стать убийцей и забыть о существовании чувств, но это именно те качества, которым он неосознанно учил ее.       Благодаря им она стала сильнее.       Иви не знала, поможет ли задуманное вернуть брата в реальность и снять пелену иллюзии с глаз, но это единственное, что у нее осталось. Попытка, на которую поставлено все. Роковое решение. Левай приготовился к отражению нападения и враждебно выставил окровавленные, сжатые в кулаки пальцы вперед.       Но Иви не думала нападать. Увернувшись от правого хука и отбив удар левой, оружейница, уличив единственный миг, прижалась к нему всем телом, уткнувшись носом в грудь и заключив в крепкие родные объятия.       — Это я, Леви, это я. Это я! Иви, Иви!       Она повторяла слова снова и снова, пока ее голова вздымалась на груди брата в такт его тяжелому агрессивному дыханию. Струйка крови сбежала с плеча, окрасив прядки ее волос в винный. Левай мог в два счета прикончить Иви, в секунду свернуть шею, если такая банальная вещь, как объятия, не сработала бы.       Время превратилось в тугую натянутую струну и лишилось прежнего исчисления. Зажмуренные веки девушки трепетали, а губы продолжали молвить одно и то же, а в мыслях крутилось лишь одно: «Вспомни меня, вспомни меня, вспомни!»       Сердце брата било в ухо Иви, подобно отбойному молотку, а пепельные, выбившиеся из хвоста волоски подрагивали от жаркого дыхания.       Глаза девушки широко распахнулись.       Одна ладонь сжала талию Иви, пропитав жилетку кровью. Вторая же обхватила затылок, прижав к себе еще ближе. Горячая, бледная щека прижалась к макушке, а затем тьма вокруг Шевалье растворилась.       — Моя Иви, — прошептал Левай, и дрожащими губами коснулся вспотевшего лба сестры. — Прости меня. Всю свою жизнь я хотел защитить тебя, а теперь чуть не убил собственными руками.       Иви желала услышать эти слова с того самого момента, как из жизнерадостного маленького мальчишки брат превратился в бесстрастного свирепого парня, не придающего жизни ценности.       — Я люблю тебя, братец, — искренне, с теплом, какого не слышалось в ее голосе уже очень давно, облегченно проговорила в грудь Леви сотрудница.       — Я всегда буду любить тебя намного больше.       Страх испарился, как и фамильное поместье.       Прошлое осталось в прошлом.