ad infinitum

Из льдисто-голубых глаз текут крупные обжигающие слёзы. Яков хрипло дышит, жадно вылизывая, покусывая, и зацеловывая бледную шею расхристанного под ним юноши. Тот выгибается ему навстречу до хруста в спине и всхлипывает так моляще, что у Гуро сладостно-больно всё сжимает внутри. А влажные дорожки на лице Гоголя и вовсе добивают его. Николай так и льнёт к нему, словно стараясь слиться в единое целое, словно боится — а теперь он особенно остро боится — потерять. Так остро, что стоит прервать хоть на секунду полный тактильный контакт — например, когда Якову необходимо содрать уже с себя изрядно мешающую ему рубашку — как Николая, его Никки, начинает бить крупная дрожь. И слёзы катятся по щекам, и сознание застилает пеленой уже пережитого ужаса и смертельного отчаяния. Но Гуро вновь накрывает его своим телом, словно щитом, не позволяя утонуть в кошмарных воспоминаниях. Контраст ощущений столь ярок, что Гоголю на мгновение кажется, будто он уже начисто потерял рассудок. Насколько плохо, больно, и горько было ему после того треклятого ночного пожара, который едва не унёс на тот свет Якова, настолько хорошо ему было сейчас — и слезы, хоть и горчили, но были абсолютно счастливыми; и кожа восхитительно болезненно горела под жадными губами и руками Гуро; и вообще было так хорошо, что плохо. — Мой мальчик... — шепчет Яков, сцеловывая солёно-горькие капли. — Мой драгоценный, яхонтовый, невозможный... Никуда я теперь от тебя не денусь... Пропаду, сгину без тебя в синем пламени... С этими словами он опять отстраняется, чтобы избавить и себя, и Гоголя от брюк и исподнего. И заворожённо, с болью и раскаянием наблюдает, как Никки в который раз подбрасывает волной разъедающего рассудок страха, смешанного с возбуждением. Николай ничего не может с собой сделать, не может отличить видение от яви, не может закрыться от уничтожающего, всепоглощающего, воображаемого огня, вызванного неосторожными словами мужчины. И только когда он вновь добровольно сдаётся в плен пьянящих карих вишен, хриплого голоса, сухих требовательных губ и сильных рук, кошмар отступает, а на его место возвращается болезненное, выстраданное, долгожданное наслаждение. — Никки... — рычит Яков ему на ухо, когда юноша, как утопающий котёнок, вонзает ногти ему в спину. Один звук этого звериного рычания, которое после перерастает в бессильный, несдержанный стон, бросает Гоголя в предоргазменную судорогу и заставляет вцепиться в мужчину ещё сильней. Отпустить Якова? Никогда. Никуда. Ни за что. Он больше не намерен его терять. Он будет до бесконечности выстанывать его имя, словно молитву, если это сумеет в будущем послужить оберегом, счастливым талисманом, который спасёт от беды. Яков крепко прижимает к себе уставшего, дрожащего юношу, который говорит ему всё это, и лихорадочно шепчет его имя с таким невообразимым трепетом, будто действительно молится. Яков не помнит, когда в последний раз плакал. Но из вишнёво-карих глаз текут крупные обжигающие слёзы.