Обречённые

♪Chase Atlantic — Know me       Весь месяц Ньют не вставал с постели, не реагировал на Томаса, его слова и просьбы. Нет, Эдисон не просил откликнуться, поесть или поговорить с ним. Он не дурак и знает, что в таком состоянии человек не в силах даже рта открыть. И Ньют хотел бы благодарить Томаса каждый день за то, что он был так внимателен к нему всё это время. Господи, он даже не уверен, что Томасу удавалось нормально поспать. Может, ему и хотелось сказать ему спасибо и расцеловать руки, да вот только Ньют не мог.       Весь месяц его мысли занимала лишь ненависть к себе и всему миру. Каждый день думать о том, насколько бессмысленна твоя жизнь, люди и ты сам — не очень приятное занятие. Но от него никуда не деться. С этим приходится жить, пока не вылечишься. Если вылечишься.       Томас. Томми. Его Томми, который так яро проявлял заботу и волнение, дни напролёт дежурил около кровати. Это всё смотрелось до соплей милым и чувственным, да вот только Ньюту это было словно ножом по сердцу. И почему ты, Томас, не можешь быть таким милым и заботливым в любое другое время, а не когда твой партнёр нуждается в помощи?       Он ведь всегда нуждался.       А ты будто закрывал на это глаза, продолжая заниматься своими делами, которые твоими на самом деле не являются.       Ты бегал от своих чувств, при этом стараясь угнаться за чем-то, что видел лишь наполовину. Ты проявлял привязанность и, что самое смешное, любовь, когда тебе это было нужно. Ты жестокий, Томас. И, наверное, немного идиот. Все здесь идиоты.       Но только не Ньют.       Он видит всё, что происходит. Всегда чувствует, когда что-нибудь идёт не так. И также он чувствует, когда с его Томми что-то происходит. И сейчас с Томасом происходит слишком много. Он когда-нибудь перестанет скрываться и врать? Наверное, никогда. В этом и ключ их «отношений» — Томас бегает и пытается притвориться, что любит, а Ньют, словно в забвении, пытается спасти тонущего.       Но смысл спасать утопающего? Всё равно что стараться вытащить из полыхающего огня любимую вещь. Она всё равно сгорит, вместе с тобой. Да и позже не принесёт никакой пользы. Даже если что-то и останется визуально, внутри ничего нет.       И Ньют устал чувствовать всё то, что чувствует. Но приходится возвращаться обратно, когда фаза проходит. В один день ты просто открываешь глаза, понимая, что всё на самом деле не так плохо, как тебе думалось вчера. Что что-то можно решить, а кого-то терпеть. Вот только чувство тяжести в груди до сих пор не прошло. И, кажется, это уже не депрессия.       Уилсон медленно поворачивает голову на звук, нахмурившись от солнечного света, что прямым столбом освещает на правую половину комнаты.       — Ньют?       Знакомый голос. Чёрт. О нет. В такие моменты хочется вернуться обратно в свой кокон, чтобы о тебе забыли. Потому что лучше так, чем-то, что происходит между ними сейчас.       Ньют поднимает тяжёлый взгляд, стараясь не сильно въедаться глазами в тёплую улыбку напротив.       — Ньют, всё хорошо? Ты меня слышишь? — спокойный тембр сменяется привычной тревогой, которую блондину не очень-то хочется слышать.       Внезапное, но осторожное касание плеча заставляет Ньюта вздрогнуть и устремить взгляд прямо на Томаса. Он коротко кивает, отворачиваясь от собеседника. Эдисон с явным уколом вины поджимает губы, не в силах оторвать взгляда от Ньюта.        — Я рад, что ты вернулся… то есть, что с тобой всё хорошо, чёрт, — Томас мысленно отвешивает себе подзатыльник, проклиная всеми мерзкими словами, что существуют во вселенной. — Чёрт, прости. Я дурак.       Снова эта неловкая улыбка, что может взорвать планеты и разрушить чью-то жизнь. Ньют усмехается, хмыкнув. Да, Томас, ты прав. Абсолютно прав. Ты придурок. И почему именно сейчас хочется броситься на него с кулаками, выбить идиотские поступки и мысли из головы и его жизни? Почему только сейчас Ньюту хочется встать и вытолкать Томаса из комнаты, захлопнув дверь перед его носом? Разве это правильно? Разве это нормально?       Правильность.       Нормальность.       Эти слова давно исчезли из лексикона Ньюта. И после того, что произошло до момента наступления фазы… Томас, лучше бы ты вообще не приходил, чем поступал вот так.       — Всё нормально, — холодно отвечает Уилсон, тихо вздохнув, и приподнимается на локтях.       Неужели целый месяц прошёл? Он оглядывает палату, подмечая, что из новенького здесь только цветы в пластиковой вазе. Это вызывает укол ностальгии, тоски и боли — их первая встреча прошла ровно также. Смешно. Глупо и смешно.       Ньют снова смотрит на Томаса. Тот сидит на стуле около его кровати, с волнением разглядывая его, Ньюта, лицо. И снова эта улыбка. Такая настоящая, родная и живая, но… такая фальшивая. Вот же блин. Видишь, Томас, что ты делаешь с ним? Видишь, что заставляешь думать о себе? Если бы не ты и твои выходки, Ньют бы сейчас…       — Ты в порядке? — брюнет не убирает руки с плеча Ньюта, бегая уставшим, но оживлённым взглядом по волосам, лицу и рукам.       — Лучше всех, — огрызается Уилсон, не в силах совладать со всей обидой и гневом, что разрывают на части, пузырясь и растекаясь чёрной жидкостью по венам.       Она пробирается в голову, заставляя ощущать свою температуру, соотносимую с пожаром. Эдисон кусает губы, отводя неловкий взгляд от пшеничных взъерошенных локонов. Чёрт, неужели он его обидел? Да. Ньют прекрасно знает, что чувствует Томас. Его маленький Томми; что из любопытного, бесстрашного парня он превратился в токсичный алкоголь, разъедающий желудок.       Томас робко поднимается со стула, некоторое время помолчав и задумчиво уставившись куда-то перед собой. Как бы ни было сейчас странно или неловко, Ньют практически ничего не пил и не ел весь месяц. Да и выглядит он не очень: бледный, под глазами залегли тяжёлые мешки; худой и уставший. Нужно что-то с этим делать.       — Я принесу тебе чего-нибудь попить и поесть… Не стейк, конечно, — с этими словами Томас тихо посмеивается, — Думаю, тебя от него моментально вывернет, — лёгкий смех, сопровождаемый упрямым взглядом орехового цвета глаз и тревогой внутри самого Томаса заставляют его резко заткнуться, будто ему только что дали в под дых. — Ладно, извини… я сейчас вернусь.       — Не приходи сюда.       Томас останавливается на полпути, застыв около выхода. Ньют замечает, как тот склоняет голову набок, осунувшись.       — Почему? — напряжение и растерянность в голосе Томас явно пытается скрыть, вот только скрывать или врать у него всегда получается плохо.       — Хочешь знать почему? Ты серьёзно? — как бы Ньют не старался не обжигать Томаса словами, как бы не пытался сменить тон, по итогу выходит всё иначе. Ну и пусть. Плевать. Ньют устал думать о чувствах других, когда о нём не думает никто. Хватит.       Томас поворачивается к Ньюту, перебирая пальцами.       — Да, я хочу узнать почему, Ньют, — Эдисон упрямо смотрит Ньюту в глаза, не пряча полыхающего взгляда, — Если тебе не стало лучше, и ты хочешь, чтобы я ушёл, тогда я… — резко раздавшийся смех, щекочущий уши, обрывает Томаса, что теперь потрясённо смотрит на бледного, бившегося в смеховом припадке друга.       — Мне? Стало лучше? Что… ты… — Ньют зажмуривается, закусив губу с такой силой, что, он уверен, она начнёт кровоточить. И всё это для того, чтобы удержать последующие смешки, позорно вырывающиеся наружу. Господи, Томас, ты серьёзно? Ему иногда кажется, что Эдисон с людьми нормально разговаривать вообще не умеет.       — Ты хочешь узнать, стало ли мне лучше? Ты думаешь, что мне станет лучше в этом месте? — от гнева, накатившего так внезапно и быстро, становится невыносимо жарко, и Ньют хватает одеяло, отбрасывая его в сторону, — Думаешь, мне станет лучше, если ты постоянно будешь втаптывать меня в грязь, стараясь делать вид, что у нас всё в порядке? Что тебе не всё равно? Думаешь, раз фаза прошла, теперь всё в порядке? Да пока я буду находиться здесь, среди всех вас, я скорее покончу с собой, чем буду чувствовать себя нормально!       Вот и всё. Ньют окончательно срывается, потеряв контроль над собой, своими мыслями и голосом. Горечь и злость встали поперёк горла, и Ньют чувствует, что больше не может говорить. Он переводит бешеный взгляд на погасшего в мгновение Томаса, что то сжимает, то разжимает кулаки, судорожно хлопая ресницами. Похоже, грубая речь от человека, который всегда старался быть вежливым и спокойным, действительно может повергнуть в шок.       Ньют устало вздыхает, когда медленно поднимается с постели. Всё тело ноет от долгого пребывания в роли овоща, по-другому это никак не назовёшь. Он закатывает рукава чёрной поношенной кофты и с трудом преодолевает расстояние между ним и Томасом.       — Не приходи сюда больше, Томас. Не спасай меня. Уже поздно. И ты не сможешь.       С этими словами дверь в палату Ньюта закрывается, оглушив стены и Томаса громким стуком.       Он готов поклясться, что в момент, когда Ньют сорвался, в жилах застыла кровь, а сердце остановило работу. Нет, Томас знал. Он всегда знал, что Ньют злится на него, что он может злиться на него, но когда наблюдаешь за этим вживую, когда слышишь… Теория и практика вещи априори разные. И Томасу эта практика не понравилась. Не зная от чего, но в сердце неприятно кольнуло, а на глаза наворачивались слёзы, которые удалось удачно остановить. Как именно — Томас не знает, но ему пришлось. Потому что на самом деле… что произошло? Ньют просто сказал правду. Колющую, вырывающую сердце правду. Но правду, которую Томас так долго старался не замечать.       Да, он знает, что Ньюту не станет лучше. Он знает, что по большей части это его вина, что это всё — его вина. Он не делает жизнь Ньюта лучше, он лишь уничтожает её, потому что когда-то сказал себе, соврал себе, что всё изменится. Что он сможет перестать любить того, кого не нужно, что останется с ним… И Томас правда пытался. Ведь Ньют… Ньют — его жизнь. И Только он делает существование Томаса не бессмысленным. Но теперь он делает существование Ньюта бесполезным. И он ужасно не хотел этого, никогда не хотел. Но случилось то, что случилось.       Молодец, Томас. Почему ты говоришь глупые вещи и пытаешься неловко шутить, тогда это вовсе и не нужно? Может, недосып так воздействует на мозг? Что ж, если это действительно так, тогда ты не высыпаешься всю жизнь, Томас. Брюнет качает головой в ответ на собственные мысли, сжав челюсти настолько, что слышит скрежет собственных зубов.       Он действительно не помнит, когда в последний раз открывал глаза, не думая о том, что ему ещё сделать, чтобы Ньюту стало лучше. Или хотя бы о том, как сильно на самом деле организм нуждается в отдыхе, еде и воде. Потому что нормальным, полноценным сном он спал как раз-таки около месяца назад. Нет, он не зол на Ньюта за то, что тот разозлился на его заботу, постоянном уходе и тревоге, что каждый раз душила всё сильнее. Потому что Томас знает, что часто во время фаз люди хотят покончить с собой. Повезло, что всё обошлось, но мало ли.       Ньют может злиться на него сколько душе угодно, потому что Томас прекрасно знает, в чём его вина. Но как же его злит то, что Ньют только сейчас сказал об этом. Не выдержал. Сорвался. Зачем ждать чего-то столько времени, если знаешь, что это в конце концов случится? Он сам постоянно говорил о том, что не железный, а это значит, что когда-нибудь да сорвался бы. Так зачем это нелепое молчание, которое после раздастся раскатами грома?       Ох, кто бы знал, как Томас злится на это. Как ему хочется прямо сейчас вернуться к Ньюту и накричать на него. Потому что больно, когда делают вид, что всё хорошо, что всё нормально, что проблем нет, когда их, оказывается, навалом. Нет, конечно, нужно отдавать себе отчёт в том, что это всё не просто так, но детская наивность и обида выходят на первый план, когда всё держат в тайне, а ты не в силах понять, что именно от тебя хотят.       Самое больное, когда тебя обвиняют в фальши или лжи. Потому что никогда Томас не делал ничего в корыстных целях, все его поступки идут от чистого сердца, даже если они противоречат тому, что он делает, то есть не очень хорошее. И от слов Ньюта, что будто облили Томаса с ног до головы липкой смолой, залив сердце, хочется распасться на куски.       Потому что он действительно считал, что Ньют знает его. Но, похоже, никто не знает его. Даже он сам.       И каждый раз, с трудом заглядывая в зеркало и находя там лишь своё отражение, он не узнавал себя. Думал, что узнает, если получше всмотреться, но отражение отвечало лишь презрением в глазах и искривлённой гнилой улыбкой, от которой хотелось содрать с себя кожу. Так что да. Томас превратился в самого что ни на есть настоящего монстра.       Ладно, и пусть. Ты забыл, что сделал? Конечно, Ньют злится. Ему больно. И ничего исправить или вернуть ты не сможешь. Успокойся и прекрати пытаться что-то сделать. Бесполезно. Смирись с тем, что ты портишь жизнь не только себе, но и окружающим.       Эдисон тяжело вздыхает, ещё несколько минут помельтешив у Ньюта под дверью, но в итоге бездумно направляется в сторону своей палаты.       За этот месяц мало чего произошло, ну, по сравнению с тем, что обычно происходит в стенах этой больницы. Как там говорится — затишье перед бурей, да? Томас уверен в этом на сто процентов. Скоро должно произойти что-то важное, возможно, пугающее или страшное. Трагичное? Неважно. Но что-то произойдёт. Потому что это холодное затишье слишком затянулось.       После убийства отца Терезы самой Терезой ребята решили закопать труп на заднем дворе, решив, что это единственный выход. И от этой новости у Томаса волосы на загривке встали дыбом. Убийство. Сокрытие улик, нет, простите, трупа. Угадаете, кто выступил соучастниками? Правильно.       На самом деле это всё — практически полностью идея Галли. Что ж. Конечно. Кто бы сомневался. И тогда Томас спросил: «Вы думаете, об этом никто не узнает, никто не увидит?», на что получил ответ «Всё на мази, не парься» от Минхо, и «Ты совсем придурок? Эрис прикроет» от Галли. Здорово. Замечательно. В его окружении тусуются убийцы.       Ладно, кого Томас пытается на смех поднять. Он с самого начала знал об этом, особенно после историй Ньюта о том, что делали эти трое. Ладно, Терезу хотя бы можно понять. И Боже, на самом деле Томас был счастлив смерти её отца. Потому что теперь нет угрозы. И он до сих пор винит себя за неспособность помочь.       На протяжении всех лет, что они знают друг друга, ему не удалось помочь своей подруге. Он будто стоял в стороне и смотрел на то, как Тереза гаснет с каждым днём, и всё это по вине её отца. И по его вине. Может, пора перестать винить себя абсолютно во всём? Потому что одна часть мозга понимает, что помочь абсолютно всем невозможно, особенно когда ты — десятилетний хлипкий парнишка, которого самого мучали до смерти, а он и не замечал особо.       Ох, похоже, мысли заходят не в то русло. Томас останавливается посреди коридора, облокотившись на стену. К горлу внезапно подступает тошнота, и голова идёт кругом. Какого чёрта? Похоже, вспоминать нельзя вообще ни о чём, Томас. Ты теперь старшеклассница, чуть ли не падающая в обмороки от незначительных вещей. Поздравляю.       Эдисон раздражённо цокает, слабо стукнув кулаком по стене. Да пошло всё. Пошли все люди, пошли эти отношения, чувства. И пошёл он сам. Всё равно от себя толку точно нет. Господи, серьёзно… зачем он себе? Такие смешные мысли, но такие страшные на самом деле. Но ничего не поделаешь, придётся жить. Пока не время умирать.       Что до остальных… с Минхо Томас практически не общался. То есть вообще. Нет, отчасти это потому, что он сам проводил практически всё время у Ньюта, но будто что-то изменилось в один момент, словно по щелчку пальцев. И Томас сам не заметил, как именно всё изменилось. Как он и Тереза отдалились друг от друга; как их отношения с Минхо приобрели новый окрас. Как Галли с Минхо перестали пересекаться, чтобы лишний раз не ранить друг друга своим появлением, или же не ранить себя появлением другого.       А ещё заметны изменения в отношениях Галли и Эриса. Они вроде как общаются, и довольно часто. Не то чтобы Томаса это интересовало или как-то волновало, нет. Ему абсолютно всё равно, ему — да. Но никак не Минхо. И каждый раз, когда ему удавалось пересекаться с азиатом, он, не стесняясь в выражениях, покрывал Эриса и Галли такими матами, что Томасу казалось, у него отсохнут уши, скрутившись в трубочку. Но это ведь Минхо. И Томас привык к нему такому. Потому что он был таким с самого детства.       Минхо не из тех, кто будет бросаться рассказывать о своих переживаниях или мыслях первому встречному, даже хорошему знакомому. И поэтому Томасу кажется странным то, что Минхо рассказывает всё именно ему. Это приятно с одной стороны, и пугающе-настороженно с другой. Будто он специально прокрадывается в корень сознания, заставляя довериться ему настолько сильно, чтобы потом он смог покромсать изнутри.       И Томас хочет относиться к этому с осторожностью, да вот только не может. Минхо уже это сделал. Забрался в корень сознания, а Эдисон впустил его в свой разум. И он не уверен, что дорога назад существует. Может, Минхо стёр её одним взглядом, может, Томас сам замёл свои следы. Но правды никто никогда не узнает.       Кстати о Минхо. И Галли.       По подсчётам Томаса, ребята не говорили больше месяца. И это напрягало даже Томаса, но, похоже никак не этих двоих. И только сегодня Томас узнал почему. Оказывается, Галли сказал Минхо, что поцеловал Эриса. И Минхо считал, что это правда. Но, как оказалось по итогу, Галли соврал ему, чтобы сделать больно в отместку.       Это показалось Томасу отвратительным и непонятным. Зачем делать кому-то больно намеренно? Да, Минхо поступил как мудак, но зачем повторять за ним то же дерьмо? Почему нельзя оставаться собой? Или именно эта форма человека, гнилая и мстительная — настоящая? Томас никогда этого не понимал.       Неужели люди настолько гнилые, что могут врать и нагло издеваться над кем-то, лишь бы потешить себя тем, что больно не только им? Это должно быть унизительно, ну, так считает Томас. Но мало ли что он там считает. Его никто никогда не слушает. Он ведь просто Томас. Тот, кто не смог дать сдачи какому-то парню, когда тот его донимал и избивал; он тот, кто не может решить ни одной своей проблемы и тот, кто ведёт себя под стать ребёнку. Только он — фальшивый и жестокий. Зачем кому-то его вообще слушать?       Ровно два часа назад Минхо метался из одного угла палаты Томаса в другую, ругаясь и крича, что Галли его достал; что это всё полное дерьмо и что он, Минхо, с этим мириться не собирается.       «Поговори с ним и узнай, с какого чёрта он это сделал», — только и сказал Томас.       «Ну и зачем мне эта бессмысленная болтовня? Я и так прекрасно знаю, зачем он это сделал. Вот сука. Видеть его не хочу, а говорить так тем более. Что за хуйню ты мне предлагаешь, Томас?», — ответил тогда Минхо, с силой плюхнувшись на кровать, отчего Эдисон невольно подлетел вверх, ощутив себя словно в каком-то фильме про фей. Да вот только по виду и атмосфере этот фильм походил больше на зомби апокалипсис, потому что выглядел Минхо неважно. Весь дёрганный, бестактнее обычного, и злее. Но Томас тогда ничего не сказал, ничего не спросил. И, наверное, зря.       Долго печалиться по этому поводу не приходится, потому что как только Томас пересекает порог своей палаты, он слышит, как кто-то уверенным шагом идёт прямо за ним. Прямо на него. Эдисон, сжав кулаки — готовится для удара, мало ли что — разворачивается, замахнувшись рукой, но вскрикивает, отскочив назад, когда видит перед собой не менее напуганного Минхо.       — Минхо, спятил что ли? — хватается за сердце Эдисон, тяжело дыша.       — Бля… Прости, не хотел пугать, — раздосадовано отвечает азиат, почесав затылок. — Слушай, не время пугаться. Есть одна идея. Я долго сидел и думал, хорошая эта идея или нет, но всё-таки решил, что хорошая. И, думаю, ты согласишься, но всё же спрошу, — Минхо хватает Томаса за плечи, придвинув тем самым к себе да так близко, что они соприкоснулись лбами. — Давай сбежим.       Томас будто оглох на два уха сразу. Что Минхо только что предложил?       — Ч…что? Сбежать?       — Да, сбежать. Давай просто сбежим. Вдвоём, сегодня ночью, — глаза Минхо горят ярким, красным пламенем какого-то живого возбуждения и героичности, о которой Томас много раз слышал, но давно не замечал. И он готов поклясться, что может пойти за ним куда угодно, хоть в могилу, но… это безумие. Настоящее безумие.       — Минхо, мы… не можем, — Эдисон тоскливо вздыхает, осторожно скинув руки Минхо с плеч. — Мы не можем просто всё бросить и сбежать.       — Да почему не можем? — возмущённо спрашивает азиат, не отводя безумного, живого взгляда от своего друга, — И что бросать-то? У нас ведь ничего нет, — с горечью, но с каким-то странным, не присущим голосу восторгом заканчивает Минхо.       Кто бы знал, как Томасу хочется сказать это чёртово «да». Просто бросить всё и сбежать. От людей, от обстоятельств, его болезни и от этого места в целом. Это проще простого — плотно закрыть глаза чёрной тканью, притворяясь, что не ослеп. Но…       — Минхо, я… Я не могу. Не могу бросить Ньюта. Не хочу, — отвечает Томас, ненароком замечая, как с каждой секундой взгляд Минхо холодеет. И он не уверен, что осмелится сейчас заглянуть ему в глаза. — Мы не можем просто так взять и уйти.       — Ты издеваешься сейчас? — от раздражения в голосе друга Томас покрывается мурашками. Он совершенно не хочет устраивать разборок и сцен, особенно с Минхо, который, похоже, не совсем адекватен. Азиат делает шаг вперёд, и Томас невольно отстраняется от него, нахмурившись и внутренне напрягшись. Минхо резко хватает брюнета за запястье, жадно потянув на себя. — Сдался тебе этот Ньют. Забудь о нём, мы просто уедем…       — Минхо, я сказал нет, — он обрывает и без того не слишком длинную речь азиата, освободившись из хватки одним рывком руки, — Я не уйду. Мы не уйдём, — Томас тяжело дышит, бегая глазами за фигурой, что мельтешит вокруг него, словно юла.       Минхо резко замирает, наградив Эдисона тяжёлым, хитрым взглядом, пробирающим самого Томаса до костей. Он каким-то нервным движением проводит рукой по волосам, после чего снова поднимает взгляд на Томаса. Брюнет застывает, не в силах пошевелиться. Всё это напоминает сейчас сцену с двумя животными, готовыми кинуться друг на друга. Либо же один из них — жертва, которой скоро придётся бежать.       И Томас тихо сглатывает, с тревогой и непонятной надеждой в глазах смотря на Минхо. Азиат, опустив руки по швам и сжав кулаки, не отводит присущего ему того странного взгляда, что запомнился Томасу с первого дня их встречи. Когда он увидел его, Минхо, стоящего в дверях больницы. Как он смотрел на него… с насмешкой, со змеиной хитростью; будто в его голове с самого начала существовал какой-то план, которого он строго придерживался, но не говорил никому.       И, кажется, Томас начал понимать, что за план это был.       — Хорошо, я тебя понял, — холодно проговаривает Минхо, отойдя от Томаса на пару шагов, — Как знаешь, — он хмыкает, слабо похлопав Эдисона по плечу, от чего парня передёрнуло так, будто его коснулся электрический разряд. И Минхо, заметив это, сдавленно улыбается. Похоже, ни одна реакция Томаса не пройдёт мимо его ушей и глаз. Он идёт в сторону выхода, повернувшись к Томасу спиной. И, остановившись на мгновение, заканчивает: — Моё дело предложить. Позже здесь станет хуже, поэтому… Нужно скорее сбежать, чтобы ничего не случилось, так? — с этими словами азиат выходит из комнаты, оставив Томаса в полной тишине и немом непонимании.       Что Минхо имеет ввиду? Снова его дурацкие загадки, от которых он устал. Ладно, Томас так сильно устал от всего этого, что просто… плевать. Возможно, это ничего не значит и нужно просто успокоиться. В конце концов, что может произойти от его отказа?       Эдисон ложится на кровать, сладко прикрывая уставшие веки. Господи, как он устал… Он так сильно устал, что, уверен, у него получится вырубиться за считанные секунды. И это даже не смотря на то, что обычно засыпает он ровно по сорок минут, а то и по часу. Брюнет выключает свои мысли и погружается в сон.       И всё-таки ему кажется, что этому холодному затишью скоро придёт конец.