odor dandelions

Не вычитано Чонгук терпеть не может свое имя. Родители, с большой надеждой на мальчика, подкрепленной невнимательностью врача, успели записать их дочь под мужским именем, ещё до её рождения. Чонгук терпеть не может свою мать. Её вроде милая и добрая мама, которая такой и являлась, безумно любила одевать своего неудавшегося сына в женскую одежду. Чонгук это кажется до чертиков неправильным, неприемлемым для неё. И каждый раз завидя на вешалке уже приготовленное ей кислотно розовое платье с кучей рюш, кружев и вишенкой на торте — огромным красным бантом, малышка Чон, как бык выпускает из носа пар, старается контролировать подступивший приступ гнева и не разорвать к херам эту тряпку, которой только полы вытирать. Чонгук терпеть не может то, что она не может до конца пользоваться привилегией папина радость, что не может до конца ощутить всю сладость прозвища «папин малыш», которым отец Чонгук, щедро раскидывался, стабильно каждый раз, как малышка Чон, что-либо спрашивает у горячо любимого папы. Он берет её с собой на рыбалку, помогает ей взять в руки удочку и насадить наживку. Чонгук смотрит, как смешно извивается червячок, на крючке её первой личной удочки. Помогает закинуть эту самую наживку в озеро, помогает принять удобную позу, объясняет, что нужно делать, когда поплавок подаст признаки жизни, и повторяет в точности все, что только что показал ей. Чонгук лелеет в душе, тот момент, когда она поймала первую в своей жизни рыбу, в точности вместе с папой. Она сияет улыбкой, и радостно показывает папе небольшую, но очень важную и вообще огромную для детского воображения рыбешку. Папа искренне за неё радуется и, казалось бы, что ещё нужно, но вот только необъяснимо горькое чувство, резко подступившее к горлу комом, гложет её ещё чистую и никем не истерзанную душу. Ей вдруг все это кажется каким-то не таким, как должно быть изначально. Но в силу нестабильности и несерьезности детского разума, на время забывает все это и продолжает прожигать детство. Но проблема в том, что только на время. Все нерешенные проблемы детства, возвращаются в подростковом возрасте. Когда гормоны шалят, школа гадит, люди все ужасны, а ты полностью дезориентированный в мировом пространстве и самом себе бродишь по этому свету в поисках себя и все мучаешься и мучаешься, пока тебя не пожирает, гнетущая тоска и куча непонятных до сей поры эмоций. Чонгук ненавидит себя. Она терпеть не может свои темные, как кофейная гуща глаза, странную форму лица, огромный нос и чертовы два передних зуба, что выпирают из общей массы, делая её похожей на кролика. И если хоть одна паскуда в её окружении скажет, что это чрезвычайно мило, она разобьет обманщику лицо. И пусть вроде она сама понимает, что все не так плачевно, что она действительно выглядит мило, в этом и есть вся проблема. Чонгук, предельно ясно — она родилась не в том теле. Худые плечи и руки, непропорциональные ноги, ведь не может быть такого, чтобы щиколотку можно было обхватить двумя пальцами, а на ляжки даже двух кистей рук не хватает. Грудь небольшая, но и плоской Чон назвать себя не может, худые бедра, но при этом круглые, и все вот это сочетание, смотрится настолько эффектно, что не будь Чон так категорична, критична и честна с собой, она бы прыгала от радости и благодарности матери за свою фигуру. Но Чонгук терпеть себя не может, она безумно хочет, чтобы плечи были широкими, грудь плоской, бедра прямыми, а сама она, наконец, довольна собой. Стоя в холодной ванне, на этом жутком зеленом кафеле, она видит перед собой не милую девочку, а большую ошибку, даже имя которой выдает то, что из неё должно было изначально получиться и порой это настолько угнетает, что хочется взять и вскрыться прямо в этой ванне. Это настолько обидно и тошно, осознавать себя гребаной ошибкой, что Чон не выдерживает, и щедро плеснув воды в лицо, идет плакаться сестре. Горячо любимая онни, прослывшая грубой, мужиковатой и в принципе пугающей, может вызвать у Чонгук только неимоверную нежность и возможно мурашки. Она самый лучший в окружении Чон человек. Внимательная, чуткая, заботливая, такая нежная и вполне возможно только с ней. Когда она гуляла с ней и её другом, то не поверила своим глазам, ушам и вообще всей сенсорной системе. Её добрая сестра, превращалась в вечно нудящую и постоянно чем-то недовольную бабульку. Нет, она конечно знала, что Юнджи ведет себя с ней иначе, но чтобы настолько. Как же она была удивлена столь резкой перемене характера, и язык себе вырвет, если скажет, что удивление было неприятным. Она была настолько милой, когда материлась своим прокуренным и от природы шепелявым голосом, что Чон невольно пустила слезу. И главное, получается это у неё не так резко и ядовито, как у неё самой, не так неуверенно и что ли неуклюже, как у Намджуна, а как-то изящно и даже интеллигентно. Она замечает, что Юнджи, как и её друг, отличаются острым умом и критичным взглядом на жизнь. Оба мало в чем видят розовые сопли, ценят деньги, не видят смысл жизни в семье, хотя оба любят своих сестер, и прекрасно знают какая эта жизнь. Чонгук чувствовала себя невероятно защищенной в присутствие этих людей, хоть и явно не соответствовала им по возрасту, интеллекту и возможно интересам. Ей не всегда были понятны слова, что доносились до её ушей, пока они не спеша шли вдоль набережной, что весьма затрудняло её положении в не способности поддержать разговор. Но даже это не омрачало, столь приятную и воистину успокаивающую прогулку. Пока Юнджи и Намджун бурно обсуждали, что-то связанное с музыкой, она спокойно шла рядышком, погрузившись в собственные мысли и убаюкивая себя мягким голосом Намджуна. Она находит себя только в обществе сестры и её друзей, и сейчас ей бы очень хотелось, чтобы Юнджи была дома. Она находит её на кухне, их уютной съемной двушки и невольно сглатывает подступивший к горлу ком. Юнджи сидит на подоконнике в одной полупрозрачной, белой ночнушке, с распахнутым настежь окном. Она пускает сигаретный дым вверх перед собой и тот стремительно исчезает из виду, растворяясь в блеске звезд. Уже давно ночь и куча огней загорается в не такой уж и дали от их окна, за что она готова вечно восхвалять арендодателя за такое прекрасное расположение их квартиры. Юнджи все продолжает дымить, в свете луны и огней города её бледная кожа сияет, сильно контрастируя с черными волосами и темно-карими глазами. Её плечи, ключицы и аккуратный носик усыпанный веснушками и родинками, как звездами, и Чонгук дает слово, что ясно видит на её левом плече малую медведицу. Она в сотый раз дивится тому насколько безбожно красива её сестра и насколько её душа и разум соответствуют этой красоте. Она невольно засматривается, застыв в проходе. Юнджи выпускает из себя очередную партию дыма Мальборо Ред и измученно вздыхает, заставляя Чон сглотнуть. Её левая нога сползает с подоконника и снова подымается наверх, заставляя Юнджи немного поерзать. Свет заиграл на её худом теле, чертовы шторы, что висели у её ног зашевелились, заставляя стразы на них отбрасывать свет прямо на фигуру девушки. И Чон не в силах описать, насколько прекрасной в тот момент была её онни, насколько сказочно обворожительно она выглядела. Осознание собственной беспомощности, подкралось незаметно, заставляя девушку выйти из ступора и на ватных ногах, попытаться сдвинутся с места. Только вот ноги у неё не настолько сильные и тонкие до изящества, как у сестры и имеют свойство подводить. Они подкашиваются, заставляя Чон, ухватиться за дверной косяк, чтобы не упасть. Это быстро приводит её в чувство и заставляет пройти на кухню. Она наливает себе стакан воды и жадно пьет, осушая его. Юнджи уже давно обратила на неё свое внимание и заинтересованно рассматривала фигуру девушки, абсолютно не предполагая, что с ней. Чонгук с шумом ставит стакан на место, вплотную подходит к ничего не понимающей Юнджи, утыкаясь носом ей в ямочку между шеей и ключицей, и протяжно воет. Та приобнимает её за плечи и ведет в спальню. Они вместе садятся на кровать Юнджи и обнимаются. У Чонгук из глаз против воли текут слезы и та, как ни стараясь, заходится в отчаянном рыдании, все сильнее обнимая сестру и тычась носом ей в плечо. Та же в свою очередь гладит её по непослушным черным волосам и шепчет на ушко что-то успокаивающее. Она сжимает худощавое тело девушки в тиски и сама чуть ли не плачет, ведь все понимает. Она прекрасно знает причину столь резкой истерики и давит в себе желание дать Чонгук звучную пощечину. Когда-то именно такая пощечина от Намджуна привела в чувство её саму, заставляя собрать себя по кускам и стать тем, на что сейчас должна ровняться её сестра. Ведь Юнджи знает, что этот метод не для Чонгук, что он только все усугубит. Хватит с неё ненависти, к самой себе и всему окружающему её дерьму, а уж тем более к сестре. И пусть этой ненависти нет, она не хочет, чтобы её неосторожность, основанная на убеждениях касаемо конкретно её случая, стала причиной её зарождения в и так истерзанной душе. Чон все роняет слезинки и смотрит куда-то в пустоту, когда чувствует на щеке нежное касание чьих-то губ. Она дергается в объятиях сестры и смотрит на неё полными удивления глазами, а затем чувствует, как сжимается её сердце. Она смотрит в эти полные грусти и беспокойства глаза и теряется на долю секунды, а затем собирается с духом и с извинениями набрасывается на Юнджи. Та же в свою очередь стирает пальцами слезы младшей, целует её в нос, щеки, лоб и смеётся. Смеётся так, что и сама Чон не выдерживает и выдает истеричный смешок, а затем прячет улыбку в коленях Юнджи. Эти пять минут истерики уже настолько обыденны, что придавать им большое значение становиться глупым занятием. Но Юнджи все же волнуется. Каждая вот такая выходка её маленькой девочки, как ножом по сердцу, и ведь сама она ничего сделать не может. Все попытки были и будут тщетны. Чонгук лежит на её коленях и смотрит в потолок, нечитаемым взглядом, а сестра перебирает её волосы и думает, как бы помочь. Она оглаживает черты её лица и смотрит в стену. Не выдержав, одними губами, Юнджи достает из полупустой пачки сигарету и закуривает. Чонгук чувствует себя чрезвычайно расслабленно, когда перед её лицом пролетает дым сигарет. Она вдыхает уже настолько привычный, что полюбившийся дым, и закрывает глаза. Уже думая провалиться в сон, она поворачивает голову на бок, но тут Юнджи ёрзает и, наклонившись к её лицу, звучно чмокает в нос. Она приподнимает голову сестры и подкладывает под неё подушку, а сама спешно уходит в коридор и отвечает на звонок. Чонгук прикрывает глаза и переосмысливает произошедшее. Как же ей уже надоело, вот так вот страдать из-за собственных загонов, но ничего она поделать не может или не хочет, в силу вот именно такого прекрасного, грубоватого успокоительного, как Юнджи. Она безмерно любит свою сестру, и безразмерно благодарна ей за то, что она в свои двадцать лет, и в самый разгар её учебы на звукозаписывающего продюсера, приняла её — проблемную, ненавидящую себя и весь свет пятнадцатилетнюю Чонгук, что слезной мольбой выпрашивала у родителей разрешение на переезд к сестре в Сеул. Когда Чон только приехала, то едва смогла зайти в квартиру. Уютная двушка в спальном районе, выглядела так, как будто тут, по меньшей мере, неделю, жил цыганский табор. Обувь разбросана, одежда в огромном и единственном шкафу смята и запихана по всем возможным полкам, а на вешалках весят носки. Вся кухня, совмещенная с гостиной, отделенная только островной барной стойкой, была завалена раменом и хрен поймешь, который из них уже съеденный. Широкий подоконник был завален подушками, а в самом центре стояла пепельница, в которой лежали две дымящиеся сигареты, которые Чон потушила, от греха подальше. В гостиной, на небольшом столике стоят две бутылки вина и видимо одна из них пустая, вокруг столика куча пакетов со всевозможными закусками и исписанные с двух сторон листы бумаги. И как весь тот срач, могла устроить одна миниатюрная девушка, что ещё и живет одна? Нет, Чонгук конечно знала, что её сестра та ещё свинота, но чтобы до такой степени. По пути в глубь квартиры, Чон ровно шесть раз споткнулась о разбросанную одежду и не только женскую. Она приметила небольшую комнатку, единственными предметами интерьера которой были книжный шкаф, синтезатор и аппаратура в которой она не разбирается. Видимо именно эту комнату сестра предоставит ей, уж слишком пустой она выглядит. Да и квартира не блещет вещизмом, всю одежду, Юнджи видимо хранит в том шкафу в коридоре, готовить она не любит, поэтому на кухне не так много посуды, мебели не много и при этом пустым, пространство не ощущается. Видимо за счет огромного количества суккулентов всех размеров и видов. Они стоят буквально везде: на полу, полках, тумбочках, даже на холодильнике, но ни одного цветочка на подоконниках, что весьма смешно, учитывая как это привычно видеть растения исключительно на подоконниках, но никак ни на холодильнике. Даже сама Чонгук не может скрыть улыбку, когда ставит свой чемодан, в импровизированной домашней студии Юнджи, видя весь этот огород. Она краем уха слышит какое-то копошение в коридоре. — Ты знаешь, что курить после секса пошло? Чон слышит чей-то низкий, прокуренный голос с хрипотцой, явно мужской. Она не видит обладателя этого голоса, но ясно понимает, маловероятно, что это хозяин квартиры явился за оплатой, на часах то, пять двадцать пять утра, но зато она видит Юнджи с сигаретой, зажатой между тонких розовых губ. Она не спеша выходит из-за дверей в одной лишь, определенно не своей майке и подносит к лицу худые кисти рук, на которых аж костяшки видно, и пускает дым, удерживая длинными пальцами сигарету. — А ты знаешь, что говорить девушке, после секса, что ты гей не нормально? — Ну, прости, я же никогда не говорил, что я гетеро. За ней, поправляя явно крашеные блондинистые волосы, выходит высокий парень в одних штанах, видимо его футболку оттяпала Юнджи. Он сонно трет глаза и надевает квадратные очки с толстой оправой. И, черт возьми, они ему так идут, что в голове Чон сразу всплывает ассоциация с молодым учителем английского, непонятно почему, но ей безумно хочется спросить у этого парня, как построить предложение в будущем времени. — Ну, а я уж тем более. И вообще пошли хоть что-нибудь съедим, нам еще сегодня целый день работать, а лично мне, сестру встретить нужно. — У тебя есть сестра? Вот уж не подумал бы. -Ага, ей только шестнадцать будет меньше чем через месяц. Сказала, что безумно хочет в Сеул и по мне соскучилась, вот и решила, что окончит школу здесь, а жить будет у меня. Ну, а я, естественно, не смогла отказать. — Чтобы ты и не смогла отказать? Да ты такими отказами раскидываешься, что как бы потом те, кому ты сказала нет, в больнице не лежали. — С Чонгук все не так… Блондин многозначительно хмыкает и подходит к Юнджи. У неё в глазах столько тоски и неприкрытого ожидания, что так и хочется выбежать и заобнимать. Та разливает воду по чашкам заливая противный растворимый кофе, но на другой просто нет денег. Она и так за квартиру платит из своего кошелька, да ещё и личные расходы. Но теперь у неё есть Чон, судя по бардаку, она будет незаменима. И видимо пора уже подать признаки своего присутствия, а то не очень хочется смотреть на такую идиллию из-за угла. Чонгук мнется в сторонке, не решаясь так бесцеремонно врываться, учитывая то, что она даже не оповестила сестру о преждевременном прибытии. Юнджи должна была забрать её около семи, но неугомонной Чон, уж слишком хотелось быть на месте с самого утра и к середине дня, уже обосноваться в квартире. Она чувствует себя отвратно, даже представить сложно, как это будет выглядеть со стороны. Но отбросив всю неуверенность, Чон открывает рот и уже хочет окликнуть сестру, но на выходе получается какой-то задушенный писк, вместо привычного «онни». Вышеупомянутая вздрагивает и проливает кофе себе на руку, в последствии чего сильно матерясь. Она оборачивается и Чонгук успевает исповедь прочесть, пока смотрит в её испепеляющие глаза. Но завидев сестру, взгляд Юнджи смягчается и, не сдерживая нежной улыбки, она бежит на девушку и валит ту на пол, обнимая, игнорируя задранную футболку, что оголила округлые бедра прямо перед блондином, который сопровождал всю эту картину диким ржачем. А Чон чуть ли не плачет от облегчения, обнимая сестру в ответ. Потом, как выяснилось Намджун, ещё долго пытается их разнять, кидая ревностные взгляды. — Кались, ты ведь из дома сбежала? — Нет, что ты? Я просто купила билет на время пораньше согласованного. Чонгук виновато опустила глаза в чашку кофе, что ей любезно подал Джун, скрываясь от пристального взгляда Юнджи, в то время как новоиспеченный друг, умирал где-то в сторонке. Видимо только ему ситуация кажется забавной, Чон же просто страшно. Она осторожно переводит взгляд на Юнджи, и давиться этим ужасным кофе. Её вечно серьезная сестра, еле сдерживается, чтобы не заржать, из-за чего её лицо больше похоже на мем из ленты твиттера. Чон несдержанно прыскает, а Намджун заходиться в бешеном оре, больше похожим на истерику тюленя. Юнджи, уже дико покрасневшая толи от напряжения, толи от стыда, шумно выдыхает и, скрывая улыбку рукой, возводит очи горе. Все напряжение как рукой снимает, сменяясь каким-то уютом. Чон ближе знакомиться с Намджуном, пока сестра возиться у плиты. Она узнает, что у них есть небольшая студия на том конце города, Джун иногда переводит сериалы, а Юнджи помогает с оформлением сайтов. Все это приносит им небольшие, но все же деньги, им особо много и не надо, так за аренду заплатить и не умереть от голода. — А вы встречаетесь? Намджун давиться бутербродом, а Юнджи чуть пальцы себе не отрезает вместе с зеленью. И вот вроде бы абсолютно адекватный и уместный вопрос со стороны Чонгук, но обладай та хоть долей тактичности, не за что в жизни не задала бы его, в разгар оживленной беседы за жизнь. — Нет Чон, мы просто, как бы это сказать, — Юнджи, спешившая исправить ситуацию, мнется на месте, не находя подходящего слова для описания её с Джуном отношений. — Переспали? — и снова, не обладающая и намеком на понимание Чон, вгоняет непоколебимую Юнджи в ступор. — Ну, сексом дружбу не испортишь. Вот кто-кто, а Намджун вообще не помогает, выкладывая все карты на стол. Юнджи уже было хотела возразить, но видимо в Чонгук есть некая капля сострадания и завидя как старшая нервно машет руками пытаясь, защитится, сворачивает колоду и завершает дискуссию. — Так значит вы просто друзья? Такого облегчения на лице сестры, Чонгук не видела ни разу за свои пятнадцать лет жизни. Она отвечает на выдохе кротким «да» и успокаивается. А Джун, лыбится как кот из Алисы в Стране Чудес, довольной улыбкой, да так, что у него сейчас харя треснет. В голове Чон в тот момент складывалось все больше комплексов, на почве ну, например бушующих гормонов. Наверное, именно переезд к сестре стал отправной точкой. Она любит её, как никого на земле и низа что в жизни не признает этого. Чон старается не думать об этом, но начало уже положено и это рано или поздно сведет её с ума, но не сейчас. Сейчас у неё Юнджи, новый дом, новые друзья, чудесный оппа, недопитый кофе и незаконченная беседа. Спустя час обсуждения новых планов, старшие уходят на работу, а Чонгук остается наедине со своей новой комнатой, не распакованными чемоданами и привезённой пол часа назад мебелью. Видимо весь мини огород Юнджи остается на месте, и съезжать, не намерен, но Чон готова потесниться. Да и тем более лишний фотосинтез в комнате, никому не повредит. А собственно теснить то и нечего, всего-то кровать, комод, стол и две, как обозвал Намджун, табуретки, которые на самом деле, прикроватный и журнальный столики, один из которых не будет использоваться по назначению. Видимо любовь к открытому пространству она переняла от сестры, и накапливать вещи не любила. Небольшое количество предметов, белые стены и огромное окно, боже храни арендодателя, создавали ощущение огромного пространства, каким её комнатушка не являлась. И передать какое она счастье испытывала в тот момент, не сможет ни один эпитет. Только вот есть такая хорошая функция нашего мозга, как напоминать нам причины наших действий. Ведь не могла Чон бросить все вот так и свалить в другой город, где у неё нет ни знакомых, ни друзей. Только Юнджи, и теперь Намджун. Осознание безысходности подкралось очень тихо, незаметно и абсолютно бессовестно. Оно поглощает, а внутренняя тоска съедает живьем. Все те комплексы, излишние накручивания и бесплодная ненависть, накрывают с головой, именно в моменты еле ощутимого внутреннего спокойствия. Это давит и калечит, и даже сейчас, спустя столько времени, все эти внутренние войны с самой собой, продолжают нещадно терзать Чонгук. Она еле сдерживается, чтобы снова не впасть в истерику, скручивается на кровати Юнджи, в которой она спала, скрывая задушенные рыдания, больше чем на собственной. Чон обнимает подушку и вдыхает такой любимый аромат, некую смесь ментолового шампуня, дешевого парфюма, пота и сигарет, и просто лежит, смотря куда-то мимо окна, пока её не прерывает приятный голос сестры. -Эй, Чонгук, вставай и собирайся, поедем к Намджуну. У него сегодня празднование первой удачной записи с каким-то Сокджином. Если у Джуна есть повод, то самого лучшего времяпрепровождения им не миновать. Вечеринки у Намджуна — это море сомнительного алкоголя, новые люди, долгие и в жопу пьяные разговоры за жизнь, надежды на приятное знакомство и просто повод забыться. А если Чон зовет онни, то значит её присутствие необходимо и безоговорочно решено. И к черту, что у неё скоро вступительные экзамены, к черту загоны из-за тщетности бытия, к черту её саму, ведь сейчас, утопиться в сомнительном пойле Джуновых друзей, лучшая перспектива за последний месяц. Быстро набросив на себя нечто наподобие шорт, некогда новой желтой футболки и висящую неподалеку джинсовую куртку, Чон прыгает в новенькие кеды и послушно дождавшись сестру, уноситься на ожидающем их такси, в объятья хмельного искушения.