И еще дальше

      Не буду врать, он меня пугает.       До дрожи, до оцепенения, я боюсь теперь спать ночью — боюсь открыть глаза и встретиться с ним взглядом, боюсь, что найду его бесстыдно рассматривающим меня под светом фонарика в телефоне. Боюсь, что он не запрет на ночь свои инструменты, что я не почувствую, как он отрежет от меня кусок, — я клянусь, он снова пытался. Но вовремя спохватился, или же просто стук в дверь вывел его из этого жуткого транса.       Он бормочет теперь, что я, скорее всего, болен. Ему мерещатся пятна на моей коже, волдыри на моих пальцах. Иногда я думаю проверить, не подсыпает ли он мне в кофе антибиотики, но пока что я все еще принадлежу ему, безраздельно и безвозвратно.       И я верю.       Я до сих пор помню тот день, когда мы встретились.       Мне было восемнадцать. Только-только исполнилось восемнадцать, я был волен идти, куда захочу: опекунам не было дела, где я шатаюсь. За мной присматривала моя тётка, или она мне и вовсе никем не приходилась — дома я появлялся только чтобы поспать, принять душ и взять учебники на следующий день.       Да и домом ту квартиру я бы назвал только условно, но дело было не в этом.       В тот день я спас человека.       Почти спас.       Он не выжил, а меня обвинить у экспертов не поднималась рука: я был случайным прохожим, скорая ехала слишком долго.       Судмедэксперт подхватил меня сразу из рук фельдшеров, трясущегося, потерявшего всякое понимание, что происходит, залитого чужой кровью, оставил коллег с полицейскими составлять документы, а меня утащил в служебный душ, отмыл в горячей воде, закутал в халат и еще долго отпаивал алкоголем из своей фляжки, прежде чем я смог назвать свое имя.       — Даламар.       Скривившись в ухмылке, убедившись, что моему здоровью ничего не угрожает, он кивнул, сухо назвался и приступил к работе.       Я наблюдал из окна подсобки.       Нашел старый чайник, чистую чашку, налил себе растворимого кофе и следил за каждым его движением, а он, казалось, вовсе про меня забыл, только изредка, кашляя, диктовал экспертам протокол.       Я восхищался его работой. Я восхищался им, бесстрашным, уверенным в своих действиях, — он мне таким и запомнился. Даже когда он умирал на моих руках, даже когда кричал, называл чужими именами, царапал мою спину до крови, я восхищался им, я знал, что на самом деле он ничего не боится, он только цепляется за привычность, он — просто жертва инстинкта: он не боялся даже смерти, он искренне хотел узнать, что будет, когда он умрет. Он мечтал, что рядом с ним окажусь я, чтобы записать в специально приготовленный блокнот его прямой репортаж из Бездны.       Я уверен, что так прогрессирует его болезнь. Что его легкие держатся внутри него на одном честном слове, и рано или поздно он вывернется наизнанку в приступе кашля, но он не допускает меня до своего здоровья.       Никого не допускает.       — Рейстлин Маджере, — безразлично бросил он в тот день, и следующие пять часов я прокручивал эти слова в голове, будто запись на заевшей пластинке.       Что было дальше, я тоже плохо помню. Как оказался на его коленях, раскрасневшийся и смущенный, как его руки по-хозяйски стали оглаживать мои бедра, отчего я принялся расстегивать на себе халат, и с какой стати мне это все так понравилось, что я первый полез целоваться.       На нем я чувствовал себя как на операционном столе. Он не особо церемонился с моими руками и ногами, — я растерялся тогда, испугался и не хотел сплоховать, — и, будто я-человек для него никакого интереса не представлял, занялся моим телом.       Сжимая мои бедра так, что, казалось, от его больших пальцев на мне останутся синяки, он направлял меня, а я неловко терся об его член своим, тяжело дыша в шею. Я забылся и пропустил момент, когда он только начал проникать в меня пальцами, но делал это умело и быстро, и я сам попросил, — да я только и делал, что просил сам.       Каждый день, когда он приходил с работы, я просил сам. Я одевался в его любимый черный халат, я брал его за руки, я клал их себе на талию и развязывал пояс.       Наверное, я полюбил его слишком быстро. Тогда, задыхаясь от новых ощущений, от приятной напряженности и сладкого тумана в голове, я кончил почти сразу, как только он вошел, и еще с минут десять бессильно сжимал его плечи, пока он двигался, медленно, больно и так правильно, до одури правильно, как по инструкции, будто он выполнял исключительно техническую работу. Наверное, я бы себя чувствовал комфортнее, засунь он в меня рукоять секционного ножа, но тогда мне было плевать на себя.       Как и после.       Я увязался следом, сказал, что ехать мне некуда. Я соврал: я мог вернуться к тетке, но все еще чувствовал теплоту и благодарность, которую не мог выразить никак — случайного секса в подсобке, как мне казалось, было чертовски мало.       За выходные мы перекинулись только парой слов. Днем он пил и смотрел видео на планшете, я приводил в порядок его квартиру и пытался накормить его хоть чем-нибудь. Вечером ложился с ним в кровать, и он учил меня делать так, как ему нравилось: брать инициативу, шептать на ухо глупые непристойности и прижиматься. Чтобы он чувствовал тепло, чтобы он знал, что я живой, настоящий.       Тогда я еще готовился к вступительным экзаменам. В понедельник я проснулся рано, но его уже не было. Вместо него на кровати лежала связка ключей и никакой записки: номера его телефона я тоже не знал.       На занятия уехал, не находя себе места от волнения, но вернулся раньше, чем пришел он, и успел приготовить ему ужин.       Так и повелось.       Когда он узнал, что я еще не поступил, он долго смеялся. Затем тяжело кашлял, и, выпив травяного сбора, ещё какое-то время не мог отдышаться: что? На медицинский? Ты в своем уме? Но отговаривать меня не стал. Пообещал помочь с экзаменами, да так и не брался за мою учебу, положившись на мои рассудительность и тягу к знаниям. Изредка только проверял пройденный материал, задумавшись о чем-то, и снова пил.       Я выкрал его платок. Рейстлин кашлял кровью, и я боялся за него, как не боялся ни за кого на свете, отнес тайком в его отделение и сдал в лабораторию. Спустя несколько дней мне позвонили и попросили срочно привести его на обследование.       Зная, что разговор предстоит тяжелый, я долго готовился, утянул его в кровать, улыбался ему и позволял трогать свои волосы, — отчего-то он был от них без ума, — а потом ненароком обронил: пойдем к врачу.       От пощечины я отлетел на пол, не сумев удержать равновесие. Я слушал и слушал о неблагодарности, о ненужном любопытстве, о своих умственных способностях и о том, что меня, вероятно, наняло его начальство, чтобы выгнать с работы за профнепригодность.       Попытался забраться на кровать и прижаться, объясниться, в очередной раз поклясться в вечной любви, но он снова ударил меня и сказал уходить.       Я ушел. Оставив все вещи, которые он мне покупал, оставив ключи, обед на неделю вперед, плача и не понимая своей вины.       Я узнавал из третьих рук, что Рейстлин все еще один. Что сделался еще более закрытым и нелюдимым, что гонит интернов прочь, — тех интернов, кого сразу не пугает его кашель. Однажды я все-таки пришел в морг, но он будто не заметил меня, а я не стал навязывать ему свое общество.       Забив свои мысли учебой, я прожил два года. Как только получил право идти к нему на практику, записался, — меня зачислили без каких-либо проблем, и это настораживало.       В первый день моей практики Рейстлин Маджере не появился на работе.       Я разозлился: одно дело унижать меня, когда я был еще его любовником, но совсем другое — игнорировать меня-практиканта.       Не до конца понимая, зачем и что я делаю, приехал к нему, постучал в дверь. Мне открыл его брат, примчавшийся, как он пояснил, после продолжительного молчания: Рейстлин не давал о себе знать больше дня.       Он лежал на полу в крови, задыхался и пытался жестами показать, что мне надо делать. Карамон больше мешал, но все-таки стакан воды принес довольно быстро, и я, напоив учителя сперва таблетками, а затем отварами, еще долго упрашивал его поехать в больницу.       Он запретил говорить кому-либо, запретил вызывать скорую, но я остался у него.       Помог искупаться и послушно закрыл глаза, когда он принялся гладить мое тело: везде, куда мог дотянуться, доказывал себе и мне, что еще жив.       Работать с ним оказалось сложно, но интересно. Я чувствовал себя, как рыба в воде. Я мог предугадать его желания, я был нужен, я помогал ему, он даже похвалил меня, сдержанно, но похвалил.       Ключи я получил назад.       Всё началось спустя неделю.       Ему показалось, что в моем бедре дыра. Самая настоящая дыра, будто оттуда сочится кровь, он разбудил меня среди ночи и принялся заливать мою ногу стоящей на тумбочке текилой.       Я силой отнял у него бутылку, обнял и успокоил: смотри, нет там ничего. Тебе показалось. Он неохотно поверил, но остаток ночи просыпался в холодном поту, будил меня и спрашивал: ты жив? Ты правда жив?       — Ты весь белый, — стал я слышать от него все чаще. — Даламар, ты слышишь меня? Скажи что-нибудь.       Я отзывался так скоро, как мог. Я не понимал, что должен делать с его приступами, и, если кашель я мог гасить, его паранойе требовалось профессиональное лечение.       Я почти сорвался, когда он вырезал из моей руки опарыша. Точнее, ему показалось, что это был опарыш: мой испуганный крик вернул его в сознание. Отчего Рейстлин выронил скальпель, ткнулся в мои волосы и глухо простонал.       Он тоже испугался.       Но я все еще ему доверял. Он объяснился сложным днем, большим количеством работы, пятидневным трупом, и я жалел его, пытался шутить, настойчиво тянул в постель и отвлекал самым отчаянным способом, на какой мог решиться.       Заснуть я так и не сумел, теперь я не засыпаю с ним. Я стараюсь выспаться засветло, чтобы он не убил меня случайно, посчитав, что я уже мертв.       Вчера он вернулся домой изрядно напившимся. Я спал, умотавшись за день в институте, но, на мое счастье, спал чутко. Холод скальпеля я почувствовал сразу, распахнул глаза, осторожно взял горячую ладонь в свою руку. Затем чуть надавил на нее, отводя в сторону, изобразил улыбку и сел на кровати.       — Я жив, — прошептал я. На крик у меня не было сил. — Тебе опять показалось.       Сегодня я уверен, что не сомкну глаз. Меня трясет, как в лихорадке, он должен вот-вот вернуться. Я не знаю, сколько мне еще осталось. Я в любой момент могу забыться, и он убьет меня, искренне желая спасти.       Я слышу, как ключ поворачивается в замке. Он крадется внутрь, я не сплю, я вовсе не сплю.       Я просто лежу в кровати и смотрю телевизор. Я снова устал за день, я прилег отдохнуть. Слабый щелчок двери сейфа, — Рейстлин складывает свои инструменты. Я улыбаюсь: сейчас он придет, обнимет меня, спросит, как прошел день и скажет, как соскучился.       Я люблю его.       Я открою глаза и увижу его нормальным, обычным, — я чувствую тепло его дыхания, я позволяю ему расстегнуть на моей рубашке пуговицы.       — Я ухожу, Даламар.       Открываю глаза: в самом деле, скальпеля у него нет. Он напряжен и сосредоточен, он гладит мои волосы и виновато смотрит.       — Куда?       — Далеко. В Бездну и еще дальше.       Улыбается. Шутит.       — Но ты вернешься? — улыбаюсь в ответ я.       И перестаю улыбаться, когда он уходит, плотно закрыв за собой дверь.