Монохром

Очако сжимает пальцы Цую так сильно, словно неосознанно боится, что та может исчезнуть. Украдкой под столом в столовой, пока Деку увлечённо болтает с Иидой, или в опустевшей после тренировки раздевалке, на несколько минут устроившись рядом на скамье. В душе, пока никто не видит, как они забираются туда вдвоём и отчаянно целуются под струями воды; в комнате общежития, делая уроки или отдыхая и переговариваясь под музыку на телефоне. Эти минуты на двоих Очако впитывает, как губка, старается запечатлеть в памяти на долгое время – сейчас это кажется ей таким же важным, как дыхание. Она не хочет верить, что однажды их встречи могут закончиться. Это может произойти через месяц или десять лет, когда кто-то из них встретит своего соулмейта, и жизнь вокруг заиграет красками – буквально. Чёрно-белый мир постепенно станет цветным, словно кто-то будет колоризировать старую киноленту, которую они с Цую пока делят между собой. И – Очако, на самом-то деле, готова делить всю жизнь. Монохром вокруг кажется ей привычным и даже родным, когда Цую сияет улыбкой, предназначенной ей. Кто бы ни был соулмейтом Очако, она готова пожелать ему счастья – такого же огромного и согревающего сердце, какое она испытывает с Цую, но где-нибудь на другом конце Земли с другим человеком. Законы их мира теперь кажутся ей глупыми и странными, потому что кто, ну кто может решать, что лучше для тебя – без тебя? – Очако, – Цую тянет её за запястье, смотрит внимательно. У неё усталый вид, да и сама Очако вряд ли выглядит лучше: на третьем году напряжение возросло: тренировок, практики и занятий всё больше, – Очако! Ты спишь на ходу. Пошли, остальные уже наверняка в общежитии... Цую на секунду берёт паузу, задумчиво касается указательным пальцем губ. Говорит без улыбки, но та чувствуется в её голосе: – Наверняка уже доели все пирожные, которые сготовил Сато-кун. Очако мельком вспоминает, как об этом стенали, уходя из тренировочного зала, Каминари с Миной. Почти все мысли её о том, что будет дальше, после выпуска. С работой – ей уже предлагали наняться помощником несколько геройских агентств. С друзьями – разлетятся ведь, кто куда, и их с головой поглотят повседневные заботы этого мира... кому-то – уже цветного, как весёленькая картинка, кому-то – чёрно-белого. С ней и Цую, в конце концов. Цую чуть щурится, склоняя голову на бок. Этот простой жест вырывает Очако из размышлений, и она чуть вздрагивает, стиснув пальцами край юбки и тут же его выпустив. Неловко улыбается и перехватывает руку Цую поудобнее, вкладывает свою ладонь в её. – Да, давай! Ох, знаешь, я там ещё сок вишнёвый оставляла... Как думаешь, уже выпили? – Пирожные ведь нужно чем-то запить. Очако не хочет волновать её. Они обе и так достаточно вымотаны, самое время расслабиться и поболтать с ребятами... или просто остаться вдвоём. Снова наслаждаться словами друг друга, смехом, прикосновениями, поцелуями... Счастье разливается в груди Очако вместе с лёгкой горечью ожиданий. Дальше они идут по территории школы в молчании. Сумерки наползают на мир, делая серость вокруг плотнее, гуще – спектр монохрома не такой ограниченный, как пишут в своих статьях снобы-исследователи. У него тоже есть свои оттенки, нужно просто уметь их различать. Очако умеет. Очако любит. Сама, без чужих решений. – Холодно, – бормочет Цую, и Очако придвигается к ней ближе. Они замедляют шаг и останавливаются, крепко обнимаясь и неловко грея друг друга. Можно пуститься бегом, ведь до общежития – почти рукой подать, его крыша и кусок стены виднеются над деревьями. Но если бы Цую действительно хотела в тёплую комнату к горячему чаю, она бы сказала прямо. Очако осторожно касается губами её щеки, – холодная, – и Цую поворачивает к ней голову. Не даёт отстраниться, обхватив обеими руками за талию, и сама приникает к губам Очако в поцелуе. Он мягкий и лёгкий; они почти нежничают друг с другом, обжигают кожу дыханием, смотрят глаза в глаза. Сердце в груди Очако колотится, по ощущениям, где-то в горле, и ей – хорошо до головокружения, до пылающих щёк, до: «Пусть эти законы рухнут. Пожалуйста». Она, конечно, не начинает видеть всё в цвете даже на толику секунды. Монохром вокруг, монохром в её душе. Они с Цую просто неторопливо разрывают поцелуй, снова берутся за руки и идут к общежитию. Пока никто не видит и не любопытствует... а, впрочем, Очако уже почти всё равно – пусть видят. Пусть знают. Она доверяет своему классу и уверена: никто не будет болтать зазря. Даже кажущийся эксцентричным Аояма, даже легкомысленный Минета. Они прошли вместе через слишком многое, в конце концов. – Очако, – Цую слегка тянет её за руку, и Очако оборачивается. Взгляд у той уже не внимательный – пронзительный, и внутри всё замирает на долгое мгновение, – я тебя люблю. ... замирает – и сменяется лёгкостью, от которой подгибаются ноги. Губы Очако сами собой расползаются в широкой улыбке, и она тихо заливисто смеётся и быстро целует Цую в холодный нос. Та смешливо фыркает и тоже улыбается. Она, Очако давно это известно, знает и замечает намного больше, чем говорит. – И я тебя. Цую гладит её большим пальцем по руке и серьёзно говорит: – Всё будет хорошо. Завтра на практике... – Глубоко вздыхает: – ... и всегда. Это похоже на обещание. Обещание в их монохромном, но совсем не печальном и не одиноком мире. Очако кивает. Тихо говорит, не в силах перестать улыбаться от переполняющего её счастья – огромного настолько, что от горечи не осталось и следа: – Да. Всегда. У них завтра – практика у Рюкью, патруль под руководством успешно делающей карьеру Неджире-семпай и пара дополнительных уроков у Айзавы-сенсея. Встречи с ребятами, соревнование с Б-классом, возможно, стычки со злодеями. Множество забот, множество дел – и они обе. Друг для друга.