(Не) вместе

Who, who are you really? And where, where are you going? I've got nothing left to prove, ‘Cause I've got nothing left to lose, See me bare my teeth for you. Who, who are you? Кто, кто ты на самом деле? И к чему, к чему ты идёшь? Мне больше нечего доказывать, Потому что больше нечего терять, Видишь, я показываю зубы специально для тебя. Кто, кто же ты? — Mikky Ekko, «Who Are You, Really?»

Когда Регулусу говорят, что он дружит с Краучем, он морщится. Это не дружба. Просто он хорош в защите от Темных искусств, а Крауч — в зельеварении. И вместе они учатся на Слизерине, на одном курсе. Это, пожалуй, даже не приятельство. Просто вместе удобней: делать домашнее задание, получать баллы, ограждать себя от лишнего общения с однокурсниками. Регулусу комфортно в одиночестве. А Краучу… Салазар этого Крауча разберет. И они совершенно точно не встречаются. Только сидят рядом за партой и ходят вдвоем в Хогсмид за чернилами, пергаментом или сливочным пивом. Нет ни любви, ни особой приязни. Просто это удобно. Обоим. Холодный слизеринский расчет. Их не заваливают валентинками — глупая маггловская традиция — на День Всех Влюбленных. Не приглашают на свидания — более идиотского занятия в школе не найти. И еще много-много «не», которые Регулусу позволяют выдерживать общество Крауча. Они практически не разговаривают между собой. Только «дай», да «спасибо», и краткие сухие объяснения по учебе: Регулус помогает Краучу в защите, а тот ему в зельеварении. Так что это точно не дружба и не отношения. Пожалуй, Регулус может назвать только три связывающие их вещи: факультет, чистокровность и одиночество. Хотя даже факультета слишком много. Не будет никаких писем на каникулах: нет ни одной причины вести переписку. Не говоря уже о визитах. Регулус не уверен, что реакция матери будет положительной, если он назовет в ее присутствии фамилию Крауч. Не пока старший продвигает законы, «...ущемляющие свободу и право на сопротивление чистокровных семейств маггловской экспансии». Но все же Регулусу трудно представить, что рядом будет кто-то другой. Практически невозможно. Наверное, он просто уже привык к тому, что руки нет-нет, да касается чужая рука. Что Крауч нагло приваливается иногда к нему, прижимается всем телом, оставляя после странное томление. Что может схватить и тащить куда-то, куда они точно опаздывают, а после привалиться к стене и смеяться, понимая, что никуда они не опаздывали, просто захотелось. Он привык, что у них одни пристрастия на двоих, одни книги, конспекты, СОВ — по двенадцать на каждого. Специально они с Краучем не договариваются. Просто так получается, естественно и спонтанно, пугающе синхронно, словно им, чтобы понять что-то друг о друге, не надо разговаривать, смотреть в глаза. Словно между ними есть что-то большее. Но все же, при всей этой синхронности, схожести, по-настоящему объединяет их только одиночество. Регулус не хочет быть с кем-то еще, Крауч, кажется, просто не может. Или не умеет, что объяснимо: привязался к единственному, кто не сторонится и не боится, — все же у его отца образовалась особая репутация, подтвержденная вышедшими законами. Иногда Регулусу даже странно, почему никто не видит, что они не друзья. Отчего их воспринимают как единое целое? Но он стремительно отбрасывает такие мысли, стоит им появиться. Разве он должен что-то кому-то объяснять? Они просто вместе, этого достаточно. Но в этот раз об их дружбе говорит не кто-нибудь, а мать. Она невзначай упоминает это в среду за ужином, ожидая реакции Регулуса. Так же ненавязчиво она могла интересоваться погодой. — Пригласи его к нам, Регулус, — говорит она необычайно мягким тоном. — В пятницу. И Регулус не противится. Если матушке это зачем-то надо, значит, в их доме появится один из Краучей. А в том, что тот примет приглашение, сомнений нет. Сразу после ужина Регулус пишет письмо и отправляет с серой невзрачной совой, похожей на одну из министерских. Ответ приходит ночью, с той же совой. Она скребется и стучится в стекло, отбрасывает огромную тень на стену. И Регулусу приходится встать, чтобы ее впустить, пока птица не разбудила весь дом. Вместо банального «хорошо» или «я приду» Крауч отправляет список домашнего задания на каникулы. Темы по защите от Темных искусств, которые они должны разобрать самостоятельно. Вот она, цена, которую надо заплатить: три эссе. Заснуть после так и не получается. И до утра Регулус пишет треклятые эссе, старательно копируя почерк Крауча. Хотя и в этом они похожи, различия только в паре завитков: у Регулуса буквы более плавные. Аккуратно упаковав свитки, он отправляет их еще до завтрака. А после пьет принесенный Кричером кофе, переодевается в домашнюю мантию и идет вниз, в столовую. Темные круги под глазами, говорящие о бессонной ночи, едва различимы. Но он ждет ответа. Очередного письма от Крауча, словно они… дружат. Эта мысль заставляет скривиться. Может быть, письмо было ошибкой, как и их сотрудничество в школе. Но исправлять все уже поздно: сову не вернуть, на первый курс заново не пойти. После завтрака Регулус идет в библиотеку, ему не нравится странное волнение, поселившееся в душе с момента отправки письма. Но книги не могут объяснить его состояние и избавить от трепета и томления. Будит его уже мать, осторожно тряся за плечо и протягивая небольшой конверт со знакомым почерком. Конечно же, он сразу вскрывает письмо и облегченно выдыхает, видя положительный ответ. Регулус переводит взгляд на мать, кивает, усмехаясь ей. И получает скупую ласку: она ерошит его волосы и уходит, давая домовым эльфам указания подготовить спальню для молодого господина и других гостей. Регулусу только и остается, что наблюдать. Смотреть, как вычищают все углы, как медленно съезжаются родственники. Что-то грядет, что-то очень серьезное. То, что он не в силах вообразить. Он пытается думать логически: это не прием. Приемов и балов в их особняке не проводили с прошлого века. Но все же слишком много гостей съезжаются беспричинно. Никто не выходит замуж, нет никакой помолвки. Да если бы и была помолвка, давно уже принято просто посылать оповещение в «Ежедневный Пророк», в раздел светской хроники. Сутки пролетают в этих приготовлениях незаметно. А утром в пятницу Крауч переступает порог их дома. И совершенно неожиданно для Регулуса — обнимает. Словно Регулус, сам того не зная, совершил что-то чудесное в его жизни. Их отпускают до вечера гулять по парку, чтобы не мешались, пока особняк окончательно приводят в порядок. Крауч ничего не говорит, не благодарит за эссе по защите от Темных искусств, за приглашение в особняк. Они сидят на скамейке в парке, напротив дома. Рассматривают магглов, гуляющих тут же с собаками и убирающих за ними все в пакет. С магией, конечно, проще, взмахни палочкой да скажи «Эванеско». Даже домовые эльфы мало что делают руками, в отличие от магглов. Регулус морщится. Сидеть тут несколько часов, рассматривая ущербных созданий, нет никакого желания. Но, словно подслушав мысли, Крауч вдруг накрывает ладонью его руку. Регулус вздрагивает, переводит на него взгляд. Это прикосновение неуместно, почти неприятно — о чем только думает Крауч? Но руку Регулус не отнимает. Крауч смотрит на особняк. Магглы ему тоже не интересны. И Регулус молчит, отводит глаза, чувствуя что-то похожее на неловкость. Все встает на свои места, когда вечером из камина в гостиной выходит кузина Беллатрикс. Ее сопровождают муж и незнакомый маг, которого совершенно не нужно представлять. И, если закрыть глаза на некоторые нюансы, можно сказать, что у них действительно прием, первый за долгие-долгие годы. Регулус разглядывает гостя с жадным интересом, позабыв про стоящего позади Крауча. Вот он, тот, кого кузина называла Темным Лордом. Тот, кто собирается вернуть им власть, выгнать магглокровок из министерства… Их гость держится чуть свысока, но никого это не задевает, скорее, каждый из собравшихся в особняке только рад выказать свое уважение. Это похоже на темное таинство, у Регулуса даже дух захватывает. Он волнуется, рассматривает чуть грубые, но, безусловно, благородные черты лица. Долго-долго, не отводя взгляда, и на мгновение ему мерещится, что он смотрит на опасного хищного зверя, а не человека. По спине пробегает холодок, Регулус невольно сглатывает. Спустя бесконечность приходит и его очередь представляться. Пять минут, допустимых приличиями — хотя он и не думает, что кто-то настолько могущественный потратит на него больше, — чтобы назвать свое имя и выразить почтение. Его представляют раньше Крауча. И Регулус уже готов разразиться — едва ли не впервые в жизни — целой тирадой о том, как он рад оказанной чести. Но не успевает сказать и слова. — А кто этот молодой человек? Регулус досадливо поджимает губы. Ловит осуждающий взгляд матери. И, собравшись с духом, оборачивается к Краучу. Все в комнате смотрят на них. — Это мой друг, сэр. Барти Крауч-младший. Они смотрят с Краучем друг на друга. Регулус почти не слышит того, что говорит Темный лорд. Сейчас он снова переходит какую-то негласную границу, признав вслух, что они дружат, и за это, скорее всего, придется платить. — Вы подаете большие надежды, юноши, — обращаются сразу к ним обоим. И Регулус внезапно понимает, что все затевалось именно из-за Крауча. Он важен, очень-очень, гораздо больше, чем сам Регулус. — Спасибо, сэр, — Крауч отвечает за двоих. Он отворачивается от Регулуса и смотрит исключительно на Темного лорда. — Не каждый сможет сдать на Превосходно двенадцать СОВ. Должно быть, вам это уже говорили: на это способны только исключительные маги, — это лесть, но лесть заслуженная. Что-то в глазах самого Крауча меняется, Регулус видит, как происходят эти изменения, слово за словом. — Должно быть, ваши отцы крайне гордятся такими сыновьями. Вас ждет большое будущее. Готов поспорить, однажды я услышу, что один из вас стал Министром. — Вы действительно так думаете, сэр? — Регулус отворачивается. Быть может, это не просто лесть. Быть может, в них двоих действительно видят что-то большее, чем подростков. — Разве стал бы я шутить такими вещами? Вопрос, конечно, риторический, потому что спустя мгновение кузина Беллатрикс вполне искренне смеется. Больше в их сторону не смотрят. Регулус переводит взгляд на часы — меньше пяти минут. Но их хватило, чтобы лишиться всяких сил и желать одного: чтобы вечер наконец закончился, и они могли уйти наверх. Крауч молчит, никак не комментируя произошедшее. Регулус готов поспорить, что он понимает: этот разговор произошел из-за поста Крауча-старшего в Министерстве. Но выводами друг с другом они делиться не спешат. Регулус предпочел бы уйти в самый дальний угол гостиной, слиться с обстановкой, наблюдать оттуда. Но когда тебя окружают четвероюродные тетушки, кузены и кузины, большинство из которых давно перешагнуло порог в пятьдесят лет, и все они хотят знать, действительно ли вы с другом превосходно сдали по двенадцать СОВ, это крайне сложно сделать. Всем родственникам интересен Крауч. Под конец Регулус не в силах возражать, когда его тянут за руку наверх. Он уступает инстинктивно, в силу привычки, позволяя привести себя к комнате — конечно же, своей, откуда только Крауч узнал планировку дома? Регулус устало приваливается к стене, прикрывает глаза, наблюдает из-под ресниц за Краучем. Тот не спешит уходить или открывать дверь. Стоит напротив, у противоположной стены, полностью копируя позу Регулуса. Только глаза будто светятся в темноте. — Друзья? — тихо произносит Крауч. И Регулуса удивляет не сам вопрос, а тон, каким он задан. Он открывает глаза, смотрит открыто, не скрывая своего изумления. — Тебе давно пора признать… Крауч замолкает, поджимает губы. Снизу доносятся чужие голоса и музыка. Регулус ничего не отвечает, не переспрашивает. Ему хочется поторопить Крауча. Или сказать какую-нибудь резкость. Что-то вроде вечно крутящегося в голове: «Мы только одиноки одинаково, и это всё, что связывает нас…» Но время идет, и Регулус так ничего и не произносит. Крауч отталкивается от стены, делает шаг вперед. — Тебе давно пора признать, что между нами не дружба, — произносит он. У Регулуса перехватывает дыхание от его почти угрожающей близости. Он нервно облизывает пересохшие от волнения губы. — Мы не дружим, — неохотно подтверждает он, не зная, чего ожидать от Крауча. От такого Крауча. — Правильно. Крауч делает последний шаг и нависает над ним. Какой-то дюйм, которому Регулус не придавал раньше значения, вдруг оказывается едва ли не решающим. По спине снова пробегает дрожь, будто от страха. — Но мы вместе. Регулус молчит, не в силах отвести взгляда — глаза Крауча лихорадочно блестят. Возразить просто не получается: тело сковывает слабость. Опять пересыхают губы. И на выдохе, когда почти удается сформулировать и озвучить мысль, что они не вместе, скорее просто рядом, Крауч прижимается губами к его губам. И в первую минуту Регулус замирает. Поцелуй — а то, что это именно поцелуй, Регулус понимает с опозданием, — выходит неловким, неумелым. Почти с ужасом он осознает, что влажное и теплое на губах — это язык Крауча. И руки сами собой упираются в грудь в слабой попытке оттолкнуть. Ничего не выходит. Крауч легко перехватывает запястья. Отстраняется, пытается отдышаться, заглядывает в глаза. Хмыкает каким-то своим мыслям. — Мы вместе, — повторяет он. И отступает на шаг. Регулус прикрывает глаза, не в силах сдвинуться, как-то отреагировать. Жалкая попытка сопротивления была последним, что он вообще был готов предпринять сейчас. Тихие шаги в коридоре отдаются эхом — Крауч уходит. Регулус только выдыхает, собираясь с силами. Вместе! Какая же это глупость… — Придурок, — шепчет он. Внизу все так же играет музыка, все так же слышится чужой смех. Регулус вытирает губы ладонью. Из горла рвется сухой смех. Это не истерика, просто становится до странного легко. Все имеет свою цену, и он только что узнал цену Крауча.