Вытащил из комы

      Слава открывает глаза и точно знает, как пройдет весь его день почти поминутно. Он точно знает, что вот сейчас поднимется с постели, погладит и почешет Коху, которая все время спит у него в ногах. После чего он, сонно потирая глаза, поплетется в ванну, где проведет от силы полчаса. Затем следует кухня, завтрак, Ванька, заваривающий себе кофе, а Славе чай. За завтраком они поболтают о каких-нибудь малозначительных вещах, например, о новых альбомах русских и зарубежных рэп-исполнителей или о фильмах, которые должны выйти в прокат в ближайшее время. Светло может даже предложить сходить на какое-нибудь кинцо в следующие выходные, а Слава, не задумываясь, кивнет, хотя будет точно уверен, что никуда они, конечно, не пойдут.       Ваня постоянно пытается как-то вытащить Карелина, вернуть его в мир: зовет на разные вписки, устраивает тусы в их квартире, предлагает записать дисс на какого-нибудь очередного мудака, который посмел называть свою хуету рэпом, побаттлить в конце-концов или хотя бы просто появиться на площадке СловоСПб, чтобы напомнить чувакам, что он вообще-то все еще жив, а не сдох от передоза популярности и героина. Но Слава только отмахивается, говоря, что он регулярно пишет какой-то бред в твиттер, напоминая фанатам, что не умер, и этого, по его мнению, вполне достаточно. Ваня хороший друг. Ваня понимает, как сейчас тяжело Славе. Поэтому, после очередного отвергнутого предложения забухать всем антихайпом, отстает от Кареленина, чтобы через пару дней начать все с начала.       Слава понимает Ваню. Правда, понимает. Поэтому изо всех сил старается не раздражаться на очередное «Да пойдем, Замай обещал что-то интересненькое подогнать, развеешься хоть», чтобы не послать друга нахуй в самой грубой из всех возможных форм, Славе приходится до боли закусывать внутреннюю сторону щеки и сделать пару глубоких вдохов-выдохов. Слава благодарен Светло за все, что тот для него делает. За то, что не бросает одного во всем этом пиздеце. За то, что не пытается залезть Славе в душу с этим ебучим «как ты?». За то, что может делать вид, будто все в норме, когда на деле все давно уже пошло по пизде. Слава благодарен. Поэтому старается не срываться хотя бы на Светло и даже раз в несколько недель выпивает с ним на двоих пару бутылок водки и скуривает пару косяков, развалившись на полу со спящей Кохой на груди.       Итак, после завтрака Слава на несколько часов закроется в своей комнате, чтобы поиграть в дотку, позалипать на ролики в ютубе, пописать текста, которые, видимо, совершенно не желают быть написанными, ведь нужные слова никак не идут, а написать хотя бы одно годное четверостишье становиться чем-то за гранью фантастики; поскролить ленту твиттера, в очередной раз зайти на профиль Окси, чтобы в тысячный раз буравить взглядом последний твит, датированный еще октябрем семнадцатого года, когда светило русского рэпа только вернулся из своей Пендосии, где возвращал свое доброе имя после проеба Гнойному. «Отмечаю победу над Дизастером в компании Антихайпа. Историческая хуйня» — гласила подпись над фотографией, где улыбающийся Мирон сидел за столом в каком-то кафе, напротив него сидел Славик в темных очках и той же красной антихайповской толстовке с баттла и активно жестикулировал руками, явно пытаясь что-то объяснить или доказать. Рядом с Карелиным можно легко разглядеть бога русского рэпа — Замая, который пил пиво и внимательно смотрел на друга, явно увлеченный его рассказом. А если присмотреться, то на заднем фоне можно разглядеть еще пару силуэтов, отдаленно напоминающих рэпера Охру и рэпера Фаллена. Ахуенно тогда посидели на самом деле. А сколько шума-то было, ух! Слава бы многое отдал, чтобы повторить тот вечер. Тогда он был почти абсолютно счастлив. С ним были его друзья. С ним был Мирон. О чем еще можно мечтать?       А потом все разрушилось. Буквально через пару дней. Весь день после возвращения Окси в Питер они провели у него дома: смотрели фильмы, разговаривали, спорили за культуру, слушали какой-то модный хопчик, шутили, что почти весь рэп скатился в говно, пили дорогое вино из запасов Мирона и трахались. На следующий день Окси должен был ехать на студию и вместе со своей «больше чем семьей» начать поднимать русский рэп с колен. А Слава был немного не готов разрушать этот маленький мирок, который он уже успел полюбить, поэтому напросился с Мироном. Ну как напросился. Поставил перед фактом и нагло уселся в такси, оставив немного растерянного Окси на улице перед машиной, осмысливать его очередной закидон. Пока они ехали, Мирон пытался возразить, что не готов заявлять об этих отношениях, но Слава только ухмылялся и говорил что-то типа «Не ссы, Мирошка, не узнает никто, что ты пидорас, мне ведь тоже не с руки, чтобы кто-то узнал. Ну, сам подумай, вот хуесошу я тебя несколько лет, на баттле разъебываю, а потом такой, ой ну простите я тут немножко ненависть с любовью перепутал, у нас с Оксанкой все норм, мы терь в жопу долбимся. Так что ли?». Федорова это немного успокоило, и он перестал протестовать.       Слава крупно вздрагивает, когда в своих воспоминаниях добирается до неожиданного оглушающего выстрела. Он помнит все словно в замедленной съемке. Помнит, как не понимал, что произошло. Помнит, как будто через толщу воды звучал крик Жени, стоявшей чуть позади, и как отрезвляюще он подействовал в ту минуту. Помнит, как резко сорвался с места, чтобы попытаться догнать того уебана, который уже рванул оттуда. Помнит, как почти сразу понял, что это уже бесполезно и обернулся к Окси. Помнит, как на чужой белой рубашке медленно растекалось кроваво-красное пятно. Помнит, как Мирон едва слышно, буквально одними губами, прошептал короткое «С л а в а» перед тем, как потерять сознание и рухнуть на мокрый асфальт. И от этого воспоминания сердце болезненно сжимается, хочется закричать, буквально заорать во все горло, чтобы просто отпустило, чтобы эта ебучая боль внутри оставила хоть на минуту. Но она не отпускает.       Частная клиника, куда эта «больше чем семья» за большие деньги пристроила Окси, встречает Славу характерным запахом лекарств и хлорки. Карелин уверенно — не в первый раз все-таки — двигается в конец длинного светлого коридора, слева от входа, к лестнице, и поднимается на третий этаж. За этот почти уже год, что Слава ходит сюда к Окси, маршрут выучен лучше, чем текста некоторых его треков и каждый шаг уже доведен до автоматизма. Зайдя на нужный этаж, Карелин приветственно кивает дежурной медсестре, с которой за время своих посещений уже успел подружиться, и двигается к двери с номером двадцать три. — Сегодня начальства нет, так что можешь подольше посидеть, — кидает ему вслед девушка, и Слава успевает крикнуть только «хорошо, спасибо» перед тем, как за ним захлопнется дверь палаты.       В палате Мирона со временем ничего не меняется от слова совсем. На окнах все те же прозрачные занавески, через которые в помещение проникает неприлично яркое для сентябрьского Питера солнце. С правой от Карелина стороны стоит все тот же мягкий светло-бежевый диванчик и пара таких же кресел. А по левую сторону расположен все тот же стеклянный шкаф с какими-то баночками, пластинками разных таблеток и бинтами. Койка Мирона в комнате одна и стоит почти посередине помещения, а по обе стороны от нее какие-то массивные аппараты, от которых к Окси тянется множество проводков. Помимо аппаратов рядом с кроватью стоит и классическая капельница, которая, не прерываясь, поставляет в организм Мирона все необходимые препараты. Кардиомонитор пиликает, отбивая ритм сердцебиения — единственное, по чему можно убедиться, что Окси все еще жив, потому что по виду этого и не скажешь. — Ну, привет, Оксан, скучала по мне? — деланно-бодро спрашивает Слава и, пододвинув одно из тех мягких кресел, садится рядом с неподвижным Мироном. — Я тут книги принес. Вообще, я когда-то надеялся, что ты их сам прочитаешь, чтобы нам потом было о чем поболтать, но раз уж ты тут прохлаждаешься… — Слава переводит задумчивый взгляд на Окси, — на самом деле иногда мне кажется, что ты впал в эту ебучую кому только для того, чтобы не выпускать третий микстейп, хитрый жид. Так вот, раз ты тут прохлаждаешься, мне придется самому тебе все это читать, — говорит Слава, вытаскивая из своего рюкзака несколько книг и убирая их на ближайший подоконник. — Ты ведь не против, да? — Карелин переводит взгляд на Мирона и пару секунд вглядывается в его бледное лицо, словно ожидая, что он сейчас откроет глаза и скажет что-то типа «да, конечно, Слава, читай, ведь, я надеюсь, книги ты читаешь лучше, чем свой рэп» или например «бля, Слав, ты ебанулся? Может еще сказку на ночь мне ебанешь?», но ничего такого не происходит, поэтому Карелин вздыхает и продолжает. — Что ж, молчанье — знак согласия. Тут в общем… — Слава берет первую книгу из стопки и разворачивает ее обложкой к Окси. — Узнаешь? «Тысячеликий герой» — торжественно заявляет он. — Ты еблан, конечно, что целый, блять, раунд посвятил ей, а не мне — я даже почти приревновал — но раз уж ты так про нее распинался, значит все-таки стоящая вещь. Ты тогда еще читал что-то вроде «она вытащила меня», может и сейчас вытащит, как думаешь? — Слава грустно усмехается.       Он устал. Просто ужасно устал так жить. В этом постоянном ожидании, причем даже не понятно каком именно — ожидании худшего или все-таки лучшего. Устал жить с постоянным страхом, что этот ебучий Оксимирон может просто не выйти из комы. Устал жить в этом сраном одиночестве. Да, конечно, у него были друзья, которые во всем его поддерживали, у него были фанаты, которые пищат от восторга, стоит ему что-то дропнуть, но у него не было М и р о н а, блять. А самое хуевое то, что Слава даже не смог насладиться тем временем, что они с Окси негласно были вместе. Сначала они просто переписывались после баттла, делали какие-то неловкие неуверенные шаги на встречу друг другу, а когда все более-менее наладилось, Мирон свалил в свою Америку батлить какого-то араба. Слава даже не успел привыкнуть к мысли, что Мирон теперь полностью, блять, принадлежит ему, как все разом оборвалось, разрушилось и рассыпалось в пыль, как герои Марвел в «Войне Бесконечности». Больно.       Карелин открывает книгу, читает первые пару строк и закрывает книгу. Встает с кресла, проходится по комнате взад-вперед. Снова садится обратно, открывает книгу. Закрывает. Встает. Трет руками лицо и зарывается пальцами в отросшие волосы. Пиздец. Подходит к Окси и садиться на корточки перед койкой. Очень, блять, близко. — Мирон, когда же ты проснешься? Тебе самому-то не надоело в своем мирке сидеть? Миро-о-он, — безнадежно тянет Слава, касаясь пальцами его холодной бледной щеки.       Столько всего хочется сказать, но услышит ли он? Проснется ли? Славу просто разрывает изнутри от мысли, что Окси не очнется. Нет, блять, он не может вот так просто взять и оставить его. Не тогда, когда у них все стало хоть сколько-то хорошо. — Пожалуйста, Мирон. Пожалуйста, — тихо просит Карелин и утыкается ему куда-то в плечо. — Вернись. Я скучаю. Я так, сука, по тебе скучаю, ебанный ты Мирон. Ненавижу, — едва слышно, на одном выдохе шепчет Слава и чувствует, что еще немного и его точно прорвет.       Карелин отходит, садится на свое место и, как ни в чем не бывало, берет в руки книгу. Он сидит в палате Мирона до тех пор, пока все та же дежурная медсестра не просит его уйти. Оказавшись на свежем воздухе, Карелина испытывает сильное желание напиться до беспамятства и застрелиться. Но он выбирает первое, отправляя сообщение Светло.       Следующие три месяца проходят для Славы как в тумане. Он ничего не пишет, почти не ест и не спит, не появляется не то, что в интернете, даже просто где-то за пределами своей квартиры или палаты Мирона. Его друзья волнуются, пытаются как-то прервать эту затянувшуюся апатию друга, но ничего не выходит, Карелин просто посылает их всех нахуй и опять запирается в своей комнате. Несколько раз Слава слышал, что к ним в квартиру приходил Охра, слышал, как тот спрашивал про его самочувствие у Светло, слышал, как Ванька начинал ругаться, мол, совсем уже кукухой поехал наш Славян, пропал пацан. Потом Слава слышал стоны из соседней комнаты, но это, пожалуй, можно опустить. Карелин закрылся ото всех потому, что чувствует, что что-то должно произойти. Что-то, что ему очень не понравится. Слава просто волнуется. Он боится остаться один, остаться без Окси. Без его вечно умных речей, высокого голоса, выебистого характера, закидонов про культуру, безграничной любви к этому ебанному букин машин. Без его огромных, сука, глаз и пухлых губ. Как вообще можно прожить свою жизнь без всего этого?       Сегодня Слава снова собирается к Окси, и, когда в прихожую выходит Ваня, он готовится выслушать очередную лекцию, которые давно уже пропускал мимо ушей, но вместо этого, рэпер Фаллен выдает: — Ты к Мирону, да? — Слава кивает. — Слушай, мне кажется, что-то случилось. Ваня звонил, и у него был такой голос… — Карелин поворачивается к другу и поднимает бровь в немом вопросе. — Там точно что-то… в общем, может, мне с тобой поехать, вдруг там… — он замолкает, когда замечает взволнованный и испуганный взгляд Славы. Затем Карелин выдыхает и спокойно говорит: — Если что-то и случилось, я сам разберусь, не парься. Или ты просто ищешь повод пересечься со своим татуированным имперским пидором? — ухмылка сама по себе расползается по Славиному лицу, хотя внутри все готово взорваться от нервов и волнения. — Пошел ты, — отмахивается Ваня и уходит обратно в комнату, не забыв показать Карелину средний палец.       Слава понимает, что точно произошло что-то ужасное, когда непроницаемая и собранная Женя появляется в коридоре больницы. Вид у нее был почти таким же ужасным, как у самого Славы, из чего Гнойный смог сделать вывод, что она не спала, как минимум двое суток. Евгения быстро подошла к Славе, и тот понял, что разговор предстоит официальный, даже со стула встал, на котором последние пять минут ждал, когда его, наконец, пустят к Мирону. — Слав, Мирону стало хуже. Врачи говорят это из-за новых препаратов, которые должны были стимулировать что-то в мозгу, но там все пошло не так… Слав… — девушка опускает голову и на несколько секунд ее плечи ссутуливаются, а несгибаемый внутренний стержень словно и вовсе исчезает. — Слав, сегодня его отключают от аппарата. Уже… — она давится всхлипом, но держится. — Не имеет смысла больше поддерживать в нем жизнь, врачи испробовали все. Он не вернется, — она говорит шепотом, едва слышно, но Слава слышит и не может поверить в это. Какого хуя? Кто вообще позволит врачам отключать аппарат. Карелин не успевает задать интересующий его вопрос, Женя отвечает быстрее. — Ребята подписали договор, они тоже понимают, что не стоит больше его мучить, насильно удерживая тут, — Женя все же всхлипывает и, прикрыв лицо руками, удаляется в строну уборных.       Слава переваривает информацию пару минут, после чего на негнущихся ногах заходит в палату номер двадцать три. Здесь уже стоит главврач, который решил сам все провести. — Могу я?.. — Слава не договаривает, получив кивок врача раньше. — У тебя пара минут.       Здесь все до ужаса белое, и Слава морщится от яркого света. Он проходит и садится на краешек постели, где лежит едва теплый и бледный Окси. — Окс… Мирон, тебя сегодня собираются отключить от этой хуевины, — Слава окидывает рукой огромный аппарат, от которого отходит очень много проводков, идущих к телу Федорова. — Я, наверное, должен что-то сказать, но я понятия не имею, что говорят в таких случаях, нет, у меня конечно есть торжественная речь на случай твоего пробуждения, а вот этот исход я просто не рассматривал, верил, что ты выберешься, вернешься… Знаешь, иногда мне снится, что все это происходит из-за меня, что я не успеваю оттолкнуть тебя, не успеваю закрыть, и ты умираешь прямо там, у меня на руках. А иногда мне снится лес, мы гуляем в лесу, и деревья словно что-то шепчут нам. Я все никак не мог разобрать, о чем же они шептали, а недавно вдруг понял. Они шептали о проебанных возможностях. У меня ведь было столько шансов сказать тебе всю ебанную правду, а я все их похерил по собственной тупости. И я не знаю, есть ли смысл говорить сейчас, ведь возможно, ты там даже не слышишь меня, но я, вероятно, сам себя не прощу, если не буду знать, что все-таки произнес это вслух, — Слава наклоняется ближе к лицу, чтобы прошептать это прямо в лицо, чтобы никто кроме них это не услышал. — Я люблю тебя, — И осторожно касается чужих, чуть теплых губ своими.       Слава отходит к окну палаты, куда через минуту приходит Женя и Рудбой. Они не в своей тарелке, держат друг друга за руки, поддерживают. А Слава, как завороженный, наблюдает за действиями доктора, тот отсоединяет какие-то проводки, какие-то присоединяет. Возится около минуты, потом вдруг замирает на пару мгновений и начинает суетиться, бормоча что-то себе под нос. — Это невозможно… нет… неужели так подействовала последняя методика… невозможно… никаких шансов… это ведь… — Слава почти не может разобрать его речь, но понимает, что-то пошло не по плану. — Все в порядке? — подает голос Женя и выходит вперед, отпустив руку Рудбоя. — Это невероятно! — восклицает доктор и поворачивается к ним. — Невероятно. Я не буду давать точных прогнозов, но возможно прямо сейчас мне удастся разбудить его… — доктор снова поворачивается к Мирону, предварительно громко позвав дежурную медсестру с нужным оборудованием.       Слава хмурится, боится обрадоваться раньше времени, хотя внутри у него все трепещет от радости и ожидания гребанного чуда. Главврач и знакомая Карелину медсестра «колдуют» над Окси минут десять, что-то обговаривают. Потом девушка куда-то убегает, а через пару минут за ней удаляется и доктор, ничего толком не объяснив. Евгении быть в неведении не нравится, она спешит покинуть палату, чтобы понять, что вообще происходит, и тянет за собой Охру. Слава остается в палате с Мироном один и робко подходит ближе. Таким знакомым движением присаживается на корточки и берет в свою руку уже теплую ладонь Мирона, от чего внутри все переворачивается, а сердце радостно и ликующе пропускает удар. Господи, он же реально сейчас очнется!       Длинные ресницы Мирона начинают легонько трепыхать, дыхание немного сбивается, он приоткрывает рот и проводит языком по пересохшим губам. Слава, кажется, перестает дышать, наблюдая за проявляющем признаки жизни Мироном. Тот жмурится, слабо стонет и медленно открывает глаза. Окси пытается сфокусироваться на Славе и, наконец, взгляд из-под полуприкрытых век становится более осмысленным. Мирон немного прокашливается и тихо, одними губами, спрашивает: — Ну и зачем ты вытащил меня из комы, Слава?