Old and Worn (Simple and Honest)

      Когда Тошинори в первый раз поздно вернулся домой и увидел Айзаву лишь в одной из своих старых рубашек, он чуть не выронил сумку.       Ему пришлось закрыть рот и пройти дальше, словно ничего не выходило за рамки привычного, в то время как мужчина расхаживал в дырявой голубой тряпке, совершенно не выглядя чем-то озабоченным. Безусловно, взгляд Яги привлекли его соблазнительные мускулистые ноги, однако он не мог понять, почему испытывал некоторую неловкость. Это ощущение не отпускало Тошинори, и он осознал, что проследовал за Айзавой.       — Ты хочешь, чтобы я её вернул, или что? — пробормотал Шота раздражённо, когда прошёл мимо него на кухню, чтобы налить ещё кофе, и Яги чуть шею не свернул, смотря ему вслед.       Тошинори тряхнул головой, сунув в карман телефон и отходя, чтобы опереться бедром о плоскую спинку дивана и, желательно, собраться с мыслями. Блондин просто не мог понять, и ему было странно видеть что-то настолько поношенное и настолько его, свисающим с плеч возлюбленного.       — Просто… локти уже практически протёрлись, — сказал он под давлением обездвиживающего требовательного взгляда Айзавы, который вернулся с очередной кружкой кофе.       — Я не пользуюсь локтями, — грубовато произнёс Шота, разводя в стороны руки и тем самым расправляя запачканные рукава, которые были размеров на двадцать больше, позволяя им упасть вдоль тела. Он выдохнул через нос, выглядя весьма недовольным из-за всего их разговора. — Она удобная. Мне нравятся старые потрёпанные вещи. — Затем Айзава встретился взглядом с Тошинори, и его губы сжались в тонкую линию. — Не смей.       Улыбка спала с лица Яги. Нет, она вдребезги разбилась.       — Тебе нравятся старые потрёпанные вещи — поэтому мы и вместе.       Фраза, настолько же старая и потрёпанная временем, слетела с его губ, и Тошинори смирился с тем фактом, что мужчины знали друг друга достаточно долго, чтобы Айзава мог предугадать его шутки. Да ещё и с решительным разочарованием. Осознание этого поразило Тошинори, и у него зазвенело в ушах; вырисовывалась более значительная проблема, пока они стояли там, друг напротив друга, словно перед дуэлью. Яги прикусил губу в неловкой тишине, остатки его желудка скрутило.       Затем Айзава сел рядом с ним, тихо выдохнув, и стал ждать.       — Я переживаю, — наконец признался Тошинори.       Обычно Айзава говорил «Я знаю», или «Как всегда», или что-то немного ехидное, либо просто нетерпеливое. Но в этот раз он слушал.       — Я переживаю из-за того, что со мной… удобно.       — Говори, что имеешь в виду, — тихо сказал Айзава, и Тошинори почувствовал, как покраснела его шея. Он опустил глаза на свои руки, соединённые между колен, и вздохнул.       — Я переживаю из-за того, что я скучный. Что тебе со мной скучно или… тебе меня недостаточно.       Вот она, правда: он вечно беспокоился из-за своего разрушающегося тела.       — Есть столько вещей, которые я больше не могу делать, — продолжил Тошинори низким голосом, глядя на свою руку, и на шрамы, и на полосы, которые испещряли жёсткую кожу. — У нас есть распорядок: мы приглядываем за детьми и выставляем им оценки, но… иногда я думаю о том, что случится, когда их не будет.       Если бы не существовало никакого общего груза ответственности, притягивающего их друг к другу, словно гравитация, потянулся бы Айзава к нему?       Шота, который постоянно метался между ночной сменой и работой в Академии, был известен своей усталостью. Что, если им просто было удобно, что их обязанности переплетались, а когда им не нужно будет заботиться о классе, они просто разойдутся? От этой мысли становилось одиноко, пусто, и это то, чего боялся Тошинори, мучая себя размышлениями.       Слишком занятые подготовкой нового поколения героев, они никогда не говорили о будущем, более далёком, чем планы на обед. Однако Яги мог в мельчайших деталях представить себе их расставание.       — Не думай пока о том, что их когда-то не будет, — проворчал Айзава, зевая без особых на то причин, словно для эффекта, и потирая под глазом свой шрам. — Они даже года не проучились. И мне ради сна и уменьшения риска пораниться приходится снижать свои ожидания.       Несмотря на то, что он знал, насколько редко Айзава шутил, а это точно была шутка, Тошинори не смог найти в себе сил улыбнуться. Спустя мгновение Шота наклонился к нему, чуть касаясь его плеча своим. Это буквально на секунду успокоило Яги, а затем снова вызвало беспокойство.       — Я не вижу ничего плохого в нашем распорядке, — сказал Айзава, вздохнув и пожав плечами. — Я что, похож на человека, который до смерти жаждет веселья?       — Не знаю. Ты ведь так молод.       Айзава фыркнул. Громко. Тошинори нахмурился.       — Мне просто кажется, что я недостаточно делаю для тебя, — с трудом сказал он. Яги попытался придумать что-то в духе тех вещей, что делали люди, например, по телевизору, что показывало их сплочённость и заботу друг о друге. Постоянного оценивания работ, приёма пищи и сна не было в списке, и именно поэтому Яги так волновался.       В конце концов, он не знал, каково быть в отношениях. Тошинори вздохнул, угрюмо качая головой.       — Хочешь, не знаю… сходить куда-нибудь? Сделать что-то необычное или более интересное, чем… мытьё посуды?       — Я не мою посуду, — заявил Айзава, поднимая на него глаза. — Это твоя работа.       — Ты знаешь, что я имею в виду! — возразил Тошинори, чуть краснея, когда осознал, как он разговаривал. Он настолько редко терял терпение или резко выражался, что ему стало немного стыдно, словно его поймали с поличным, потому что Айзава выпрямился и одарил его особенно холодным взглядом, сложив руки, которые практически исчезли в мешковатых рукавах старой рубашки. Судя по его виду — сыт по горло.       — Ты зациклился на том, что мы делаем, с тех пор, как я рассказал тебе о нас с Миком.       Он действительно был сыт по горло и использовал своё секретное оружие. Тошинори передёрнуло. Таков был его Айзава-сенсей: всегда хотел сразу перейти к сути.       — Я, э-э, ну…       — Мы были детьми, — настойчиво перебил его Айзава. — Я достаточно доверяю твоему здравомыслию, чтобы понимать, что ты не ревнуешь меня к этому клоуну, но это было давно, и во всём были виноваты гормоны. Много гормонов.       — Должно же было в нём быть что-то, что ты считал привлекательным, — тихо сказал Яги, молясь, чтобы его голос не звучал настолько же вкрадчиво, насколько ему показалось, выставляя напоказ все его переживания из-за чудесной, как ни странно, дружбы, которая не разрушилась после страстного порыва юности. А ведь у многих разрушалась. Почему он не мог перестать об этом думать? — Должно же было быть что-то в нём, в вас, что тебе… очень нравилось.       «Что-то, что оживляет тебя, ободряет тебя», — думал Тошинори. — «Потому что это то, что я хочу. Вы такие разные, и ты когда-то думал, что влюблён в него. Ты думал, что мог быть с ним, а теперь ты со мной. Что общего, и в чём различия? Прошу, помоги мне понять тебя и что тебе нужно».       Айзава снова вздохнул, взъерошивая свои густые волосы. Он моргал и размышлял мучительно медленно по меркам возвышающегося над ним мужчины, который дрожал от беспокойства и нуждался в утешении.       — Мне очень нравится Хизаши. Он мой лучший друг, и я не знаю, что бы делал без него, — наконец сказал Шота, устремляя взгляд в потолок. — Но как только началось… что бы это ни было, он хотел делать всё, и делать это вместе.       — Он заботился о тебе, — предположил Тошинори, не понимая, что в этом было плохого.       — Есть разные виды заботы, и наша ни под один не подходила, — объяснил Айзава, пренебрежительно махнув рукой в очевидном нетерпении. — Понимаешь, мне нравится, что у нас есть свои личные дела. Мы что-то делаем вместе, а что-то — порознь. Думаю, это и есть жизнь. Ты не можешь прожить её в одиночестве, но также нельзя, чтобы кто-то постоянно был рядом. Это баланс, и наш меня устраивает.       — Это баланс жизни и борьбы, — согласился Тошинори, неуверенно протянув руку, чтобы переплести их пальцы. Айзава с готовностью ответил на прикосновение, поглаживая большим пальцем его костлявую руку и наклоняясь ближе, пристраивая щёку на остром плече.       Тошинори никогда не думал об этом так: как герой, ты должен знать, как выжить в одиночку, работать в команде и в обоих случаях хорошо справляться, чтобы добиться успеха. Его возлюбленный был мудрым, как и всегда. Айзава повёл плечами, на которых висела старая рубашка Яги.       — Чёрт. Не знаю. Я устал, и я не люблю парки развлечений и прочее, что люди делают на свиданиях. Я общаюсь со взрослыми, наверное, процентов двадцать времени, и только половина его проходит за взрослыми разговорами. И тебе всё равно, если я усну за просмотром чего-то, что тебе нравится. И твой карри вкусный. Ты никогда не забываешь положить перец, даже если тебе нельзя его есть. — Шота покачал головой, рисуя круги на тыльной стороне ладони жилистой руки Тошинори. — Просто эти обыденные вещи. Может, мы немного застряли с UA и прочим, но я не против застрять с тобой, потому что мне нравится, что мы делаем сейчас. Когда придёт время для чего-то другого, мы с этим разберёмся. Я действительно просто хочу засыпать рядом с тобой, заниматься с тобой сексом, жаловаться на тебя и есть хорошую еду, пока мы не умрём желательно не насильственным образом. Вот и всё.       Тошинори изумлённо смотрел на него, чувствуя, как ноющее сердце бьётся где-то в горле, пока Айзава не поднял взгляд. Затем глаза младшего героя расширились, и он быстро отвернулся, его гибкое тело напряглось, утопая в огромном платье-рубашке с дырками на локтях.       — Не то, чтобы мы обязаны это делать. То есть, мы можем делать что угодно. Сколько угодно, — вдруг натужно произнёс Шота. Он громко сглотнул, и его кадык подпрыгнул. — Это не должно было прозвучать так, будто…       — Всё нормально! Я, эм, не услышал ничего странного, — перебил Яги, мотая головой, но его уши горели, и его грудь наполнилась такой неистовой, невероятной радостью, что он едва мог говорить.       Он определённо не услышал ничего похожего на предложение, хотя сердце бешено билось. По большей степени из-за того простого факта, что Айзава хотел делать все эти обыденные вещи с ним? Просто потому, что это можно делать вместе, не по какой-то другой причине?       Радость — жгучая, лёгкая и яркая — мгновенно с головой поглотила Тошинори, и он закрыл глаза, улыбаясь. Может, после всего того, что им пришлось пережить, после всего, чем пришлось пожертвовать… было достаточно отдохнуть? Вместе. Чтобы жить хорошо, быть в безопасности, поддерживать друг друга и говорить ни о чём.       Сморгнув что-то щиплющее глаза, Яги мягко притянул Айзаву к себе, усадив на колено и обвив длинными руками новоиспечённого любовника в своей старой рубашке, ощущая необычное сочетание запахов. Тошинори держал тёплого тяжёлого Айзаву, который скользил пальцами по рукам блондина, вцепившимся в потёртую ткань.       — Мне повезло. Ты так хорошо меня знаешь, — с лёгкой улыбкой сказал Яги спустя мгновение, наполовину не веря, что Айзава знал: знал, когда сесть, когда слушать и, вероятно, прекрасно осознавал, что у его любовника под кожей что-то позорно закипало. Шота пожал плечами.       — Ты не такой уж и сложный, — пробормотал он немного горделиво, затем с неодобрением посмотрел на Тошинори, чьё лицо теперь ничего не выражало. Айзава нежно потёрся шеей о его острую скулу. — И это хорошо, Тоши. Честность — это не порок. Как и простота.       Два героя некоторое время сидели в уютной тишине, размышляя.       — Если хочешь знать, то, наверное, именно из-за этого между нами с Миком всё закончилось, — неожиданно сказал Айзава, прикрыв глаза и прижимаясь к груди Тошинори. — Он сложный; сложный, даже когда дело не касается физической близости. Всё внезапно стало для него таким чертовски важным. Он понятия не имел, чего хотел, мог передумать спустя секунду, и он зачастую хотел вызвать у меня желание делать много всего, просто чтобы он мог делать это со мной. Это давило на меня. И вызывало клаустрофобию, но я был слишком молод, чтобы понять, что во мне копилась злоба, поэтому я порвал с ним довольно грубо, лишь бы сбежать. Он долго не мог научиться снова мне доверять. Не вини его.       — Мне жаль, — сказал Тошинори в его тёплое плечо, не зная, из-за чего именно ему было жаль: что Айзава когда-то чувствовал себя, словно в ловушке, или что он сам тупо зациклился на этих детских отношениях, ставших причиной его неуверенности. Он никогда не хотел заставлять Айзаву чувствовать себя так, словно эмоции других были важнее его собственных. Шота повёл плечами.       — Он в порядке, и между нами всё хорошо. Он заслуживает кого-то, кого будет обливать слюнями, заставляя этим наслаждаться, но, так или иначе, я не из их числа, — произнёс Айзава, махая рукой, после чего посмотрел на Тошинори тёмными любопытными глазами. — А ты знаешь, чего ты хочешь?       Вопрос хороший, но разве не в нём вся суть? Чего он хочет от жизни? Жизни с Айзавой, если быть точнее?       — Хочу, чтобы ты носил мои рубашки, — прошептал Яги в его волосы, улыбаясь. — С порванными локтями и прочим.       Айзава низко засмеялся и устроился на нём поудобнее.       — Ладно, — только и сказал Шота. Просто и честно. Как обычно.       Тошинори нравилось, когда всё было как обычно.       — Ты действительно хорошо выглядишь вот таким, — констатировал блондин настолько непринуждённо, насколько мог, пытаясь скрыть неожиданный прилив волнения и радости из-за того, что именно этот мужчина был на его колене и в его сердце. Безумное желание стиснуть его в объятиях было ошеломляющим.       — Хорошо? — переспросил Айзава выжидающе. Побудительно. Тошинори скромно улыбнулся.       — Твои ноги. Они очень отвлекают, — пробормотал он в его плечо, скользя кончиками пальцев по мускулистым бёдрам, касаясь тёмных, жёстких волос.       Тошинори взглянул на него, но глаза Айзавы всё ещё были закрыты. Он решил испытать другую шутку: такую, которая не имела ничего общего с уничижением. Яги тоже может быть по–своему непредсказуемым.       — Тебе стоит рассмотреть подобный наряд в качестве геройского костюма. Он может быть удобным в бою и, пожалуй, обеспечит тебе преимущество в несколько секунд, пока злодеи поднимают челюсть с пола.       — Я не против. — Это было всё, что сказал Айзава, вяло разворачиваясь в его руках к нему спиной.       Пока Тошинори на время погрузился в мысли о своём коллеге, борющимся с преступностью в кофте с длинными рукавами и кожаных штанах, Шота надёжнее уселся на колене Тошинори, и его ноги естественно развелись в стороны. Маняще.       Теперь спутанная грива Айзавы касалась щеки Тошинори, его тёплая шея была достаточно близко, чтобы её можно было поцеловать, и Яги основательно потерялся в прекрасном теле напротив, охваченный очередным приливом благодарности и сомнения в реальности происходящего. В жизни блондина было столько удивительных вещей, но первым в списке был он — самый сложный человек во всей академии, снисходительно откинувшийся на нём, любящий домашних животных и нежные, интимные прикосновения, словно кот королевских кровей.       Яги не мог, созерцая Айзаву, не заметить шрамы, и он погладил и их, осторожно обводя каждую дырочку от пуль и проводя по каждой ножевой ране, благодарный жёсткой искажённой коже, не позволившей жизни возлюбленного Тошинори оборваться до того, как они познакомились.       — Потрясающе. Ты только здесь такой мягкий, — пробормотал он себе под нос, ведя пальцами по внутренней стороне бледного бедра Шоты, чуть ниже чёрного края шорт. Пощекотал.       Единственным ответом был мягкий, глубокий вздох, больше похожий на всхлип, из-за чего Тошинори понял, что Айзава дышал гораздо тяжелее по сравнению с моментом окончания их разговора. Рука Яги мгновенно двинулась выше, оказываясь на паху Айзавы, и то, насколько там было горячо, заставило что-то в его груди всколыхнуться. Что-то неожиданно болезненное.       — Я хочу изменить своё решение, — медленно произнёс Тошинори, когда дар речи вернулся к нему, — по поводу того, чего я хочу.       — О, неужели, — сказал Айзава, смеясь низко, хрипло и понимающе, пока чужие руки уверенно гладили его бёдра, поднимая его выше по длинной ноге Тошинори. Айзава решительно отклонился, вызывая приятное трепетание в паху старшего, а пальцы Яги щекотали его собственный. — Только если я могу оставить рубашку себе.       — Она твоя, — пообещал Тошинори, улыбаясь и пряча лицо в его шею.       «Всё, что у меня есть, твоё, и весь я тоже», — подумал он, — «и этого достаточно».       Выдыхая так тихо, как он только мог, Яги ревностно водил ладонью по шортам Айзавы и удивлялся, что тому уже было в них тесно. Очертание его члена заставило что-то внутри Тошинори головокружительно подпрыгнуть, и пальцы обвели его сквозь тонкую ткань. Дело было либо в молодости, либо в том, что Айзава искренне хотел провести эту молодость с Яги, и благодарность сдавила грудь Тошинори при мысли об этом. Он в мягком поцелуе прижался к шее Шоты, запуская пальцы под эластичную резинку и обхватывая его член, потирая. Айзава издал довольный низкий звук и приподнял бёдра, отклоняясь назад.       Было восхитительно просто, даже гипнотически водить скользкой рукой по головке члена Айзавы и гладить его липкими пальцами, дыша размеренно в шею и, насколько только возможно, потираясь о задницу. Айзава издавал тихие, нежные звуки, вздрагивая и шипя от удовольствия, когда Тошинори сжимал руку на его напряжённом стволе и покусывал за ухо. Только в тот момент, когда Яги бездумно наклонился и стал посасывать кожу на его шее, Айзава резко повернул голову, и блондин почувствовал сильный удар по ноге.       — Эй, — резко сказал Шота, вырывая его из тумана поклонения. — Следи за собой.       — Слишком близко к воротнику? — спросил Тошинори, осознав, что он сделал, и его рука остановилась, но член Айзавы настойчиво толкнулся в его руку, такой горячий и липкий.       Яги выдохнул и отвёл носом ворот рубашки — его рубашки — в сторону, чтобы исследовать предательски вытянувшуюся шею, которую всё равно закроет вечно присутствующее на Айзаве оружие.       — Ох! Не дай бог дети поймут, что тебя кто-то целует.       — Или ты заметишь засос посреди лекции, зальёшь кровью бумаги, и все поймут, кто именно это делает, — мгновенно ответил Айзава.       Тошинори покраснел и ликующе уткнулся в изгиб его шеи. Затем Шота закинул голову и толкнулся ему навстречу, потираясь задницей точно о переднюю сторону тесных брюк Яги.       — Больше никаких разговоров, — приказал Айзава восхитительно хриплым голосом.       Тошинори согласно промычал, продолжая гладить и обвивать отчаянно требующий внимания член младшего, двигая рукой достаточно быстро, чтобы заставить Шоту раскованно стонать, а его раздвинутые ноги — дрожать. Тошинори подумал, что сидеть на колене довольно тяжело, поэтому решил упростить задачу. И даже добавить немного веселья.       Не прекращая движений ладони, Тошинори обернул другую вокруг груди Айзавы и отклонился назад, заставляя босые ноги возлюбленного чуть оторваться от пола. Шота удивлённо охнул, и Яги почувствовал, как задница младшего напряглась, посылая мурашки по всему его телу. Не удержавшись, Тошинори подался ему навстречу и закрыл глаза, трогая и сжимая его.       Эти близость, доверие, напряжение между их телами и тот факт, что Айзава с того самого момента, как Тошинори вошёл в дверь, говорил всё то, что ему нужно было услышать, были словно бальзам на душу.       Прижатый к груди Яги, Шота задыхался и сгибал пальцы, пытаясь найти опору, наверное, чтобы быстрее двигаться бёдрами, увеличивая темп этой мучительной пытки. Улыбнувшись и внезапно осознав степень своего контроля, Тошинори поднял его выше и сильнее сжал руку на набухшем члене Айзавы.       Фыркая и вытягиваясь гибким телом в струну, младший хлопнул его по руке, обёрнутой вокруг груди, и откинул её, но Тошинори быстро снова обхватил его, прижимая к себе. Сила Яги позволяла это сделать, и Айзава не скрывал, что ему нравилось, когда блондин её временами демонстрировал, но это впервые показалось естественным, а не притворным. Тошинори поднялся на ноги, поставил Шоту на пол, неустанно, неумолимо водя рукой от кончика ствола к основанию; единственными звуками были лишь сбитое хриплое дыхание Айзавы и мягкое хлюпанье, с которым рука Яги всё быстрее водила по ноющей головке члена.       — Боже, обожаю трогать тебя, — низко, хрипло и почти невольно признался Тошинори ему в ухо, когда уже больше не смог этого выносить, и Айзава умоляюще простонал, закинув голову.       То, что было дальше, произошло на автомате. Шея Шоты была слишком открыта. Он был честен касательно всего, но только не некоторых своих желаний. Возможно, теперь его обычно скромный любовник наконец имел решительность (и разрешение) ублажать его. Тошинори наклонился, поцеловал его в шею, кусая кожу так сильно, насколько мог, и его лицо запылало из-за проявленной смелости и мгновенного стона Айзавы. Это был слабый, трогательный звук, самое невольное и жалкое, что Яги когда-либо от него слышал, и рука блондина тут же наполнилась спермой. Он сжал руку и зубы и держал Айзаву, пока тот вздрагивал и сжимался, матерясь, как только перестал задыхаться.       Из-за трепещущего и беззащитного Айзавы в его рубашке, своих зубов на его шее, Тошинори охватило необъяснимое чувство правильности, собственничества и достоинства, но оно исчезло, превратившись в радость, потому что Шота судорожно дышал, безвольно повисая на нём, доверяя полностью, как умел только он. Яги нежно поцеловал то место, которое укусил, и младший замычал, а его пальцы и веки вздрогнули, словно он спал.       — Чёрт, — наконец выдавил Шота, и его голос дрогнул.       Тошинори сильнее прижал Айзаву к своей груди, вдыхая его запах, не желая отстраняться даже из-за запачканной руки. Проще всего было вытереть её о старую рубашку: они ведь могли просто постирать её, раз уж она теперь переходит в гардероб Айзавы. Затем Яги отклонился чуть назад и моргнул.       — Что ж, след остался порядочный, — сказал он отстранённо, удивляясь. На шее Айзавы был розовый месяц, и, даже если бы Тошинори не прокусил его кожу, синяк, скорее всего, всё равно бы остался.       Из-за своих сомнений по поводу неподобающих следов, младший это никак не прокомментировал, возможно, думая о том, что в длинных волосах было преимущество. Или о том, что оно того стоило, и для Тошинори этого было достаточно. Наконец Айзава громко вздохнул и повернулся в его объятиях, закидывая руку на Яги, решительно забираясь на его колени и хватаясь за его рубашку, чтобы не упасть. Он дышал медленно и тяжело, ясно давая понять, куда он направлялся: в забвение, и побыстрее.       — О, теперь мы спать? — засмеялся Тошинори, машинально прижимая комочек из тёплой старой рубашки и тяжёлых расслабленных конечностей к груди. Один лишь шелест рубашки снова наполнил воздух запахом секса, и Яги почувствовал себя самым счастливым человеком из всех живущих. Шота промычал низко, сладко и удовлетворённо.       — Я спать, — пробормотал он. — А ты можешь делать, что хочешь.       Улыбнувшись, Тошинори зарылся носом в волосы Айзавы и поцеловал. Он знал, чего хотел: это было ясно как день.       — Тогда я буду здесь, пока ты не проснёшься.